Похоже, я попала 5 - Фарг Вадим - Страница 6

Ключ вылетел из скважины, тяжело дыша или имитируя одышку и дымясь от трения.

– Вот! Прошу! Путь открыт! Идите и скажите этому… реформатору, что старая школа ещё покажет кузькину мать! А я… я, пожалуй, тут в нише пережду. В библиотеку я всегда успею, а вот под горячую руку попадать не хочу.

Он юркнул в какую-то тёмную щель в стене и затих, только слабый огонёк мерцал в глубине.

Мы остались стоять перед разверзнутой пастью прохода. Оттуда, из темноты, тянуло не просто сыростью. Тянуло могильным холодом, властью и опасностью. Запахом остывающей стали и злой, несгибаемой воли.

Мы были у цели. Финишная прямая. Встреча с Железным Князем была уже не за горами, а за порогом. И глядя в эту тьму, я почему-то знала точно: то, что нас там ждёт, будет страшнее огненных ящериц, опаснее всех ловушек и уж точно несговорчивее болтливых ключей.

– Ну, с богом, – перекрестился Иван и первым шагнул в темноту.

Мы вылезли из подземелья прямо в чей-то винный погреб. Судя по запаху дорогого вина и пыли, это была одна из многочисленных лавок Дмитрия. После холодного, пахнущего сыростью воздуха подземелий, ночная прохлада столицы должна была показаться настоящим спасением. Но что-то было не так.

Воздух был чистым. До жути чистым. Обычно в городе пахнет дымом из труб, лошадьми, свежим хлебом из пекарни или помоями из канавы. Город пахнет жизнью. А здесь не пахло ничем. Словно мы очутились в склянке у аптекаря.

Осторожно, стараясь не шуметь, выглянули из тёмного переулка на улицу. И я застыла, не в силах сделать и шага.

Город был идеален. Камни мостовой блестели так, будто их только что вымыли с мылом. Стены домов свежевыкрашенные, ни единой трещинки. В окнах, даже тёмных, стёкла сверкали в призрачном свете луны. Но эта красота была холодной, неживой. Как в нарядной гробнице.

И по этой гробнице ходили люди. Или то, что ими казалось.

Женщина в простом, но ослепительно чистом платье подметала крыльцо. Её метла двигалась вверх-вниз, вверх-вниз. Так монотонно и размеренно, что можно было сверять часы. На её лице не было ни тени усталости или усердия. Просто пустота. На углу застыли двое стражников. Они не разговаривали, не оглядывались по сторонам. Просто стояли, как две куклы в витрине.

Но самым жутким были их глаза. Пустые и стеклянные. Они смотрели, но не видели. В них не было ни радости, ни злости, ни любопытства. Ни-че-го.

«Что-то мне тут совсем не нравится, – попробовал пискнуть у меня в голове Шишок, но его голос был тихим и слабым, будто пробивался через толстый слой ваты. – Ната, тут… как-то… тихо… и пусто…»

И он замолчал. Впервые за всё время, что я его знала, мой болтливый, вечно голодный и паникующий фамильяр просто затих. Я почувствовала, как он съёжился у меня за воротом рубахи, превратившись в маленький, испуганный колючий комочек. Эта давящая пустота высасывала из него саму жизнь, состоявшую из болтовни и мыслей о еде.

Моя собственная сила, которая обычно бурлила во мне, как весенний ручей, сейчас будто превратилась в густой, холодный кисель. Этот город был полной её противоположностью. Здесь не было места хаосу, случайностям, ошибкам. Не было места жизни в её грязном, шумном и неправильном виде. Только порядок. Мёртвый, безупречный порядок.

Я перевела взгляд на своих спутников. Дмитрий, который даже в грязи подземелий умудрялся выглядеть элегантно, сейчас ссутулился, и его дорогой камзол казался поношенной тряпкой. Его лицо, обычно живое и насмешливое, стало серым и неподвижным. Он смотрел на свой родной город, на улицы, где когда-то проворачивал сделки, флиртовал с красотками и строил свою торговую империю. А теперь видел лишь огромный, безупречный механизм. Я видела, как дёрнулся уголок его губ, но привычная усмешка так и не появилась.

Фёдор стоял рядом, огромный и тихий, как скала. Он не смотрел на людей-кукол. Он смотрел на свои кулаки. Огромные, мозолистые кулаки охотника, которые он медленно, до хруста в суставах, сжимал и разжимал. В его светло-серых глазах плескалась глухая, бессильная ярость. Он, человек леса, привыкший к простой и понятной жизни, смотрел на это извращение и не находил слов. Только скрежет зубов, который я скорее почувствовала, чем услышала.

Вдруг за спиной раздался низкий, утробный рык. Я обернулась. Князь Иван, который до этого держался позади всех, больше не мог терпеть. Он рухнул на четвереньки, и на моих глазах его тело начало ломаться и меняться. Кости затрещали, вытягиваясь, плечи раздались вширь, лицо вытянулось в звериную морду. Через мгновение на его месте уже стоял огромный серый волк. Шерсть на его загривке поднялась дыбом, а из глотки вырывалось непрерывное, полное омерзения рычание. Его жёлтые глаза горели ненавистью к этому мёртвому порядку и к этой тишине, к этой пародии на жизнь.

Вдалеке послышался ровный, методичный лязг. Из-за угла показался патруль. Два механических волка, собранных из чернёного железа, шагали в ногу. Их рубиновые глаза-линзы безразлично осматривали улицу. Они прошли мимо нашего переулка, даже не повернув головы. Мы были для них просто частью пейзажа. Они не искали врагов. Они просто следили, чтобы ничто не нарушало идеальный порядок.

Когда лязг их шагов затих вдали, я наконец смогла выдохнуть.

Мы столкнулись с чем-то новым. С чем-то куда более страшным, чем армия железных солдат. Там была ярость, была битва и жизнь, пусть и враждебная. Здесь же не было ничего. Только пустота, завёрнутая в красивую обёртку порядка и чистоты.

Здесь не было явного насилия. Никто никого не бил, не сажал в тюрьму. Людям просто… отменили их души.

Я посмотрела на пустые улицы, на кукольные домики, на своего замолчавшего фамильяра, на друзей, переполненных бессильной яростью. И поняла, что наша задача была куда сложнее, чем просто победить тирана.

Дворец внутри оказался ещё более мёртвым, чем город снаружи. Мы ступали по пустым, гулким коридорам, и каждый наш шаг отдавался звонким эхом, будто мы брели по дну огромного пустого котла. Здесь было до жути чисто и тихо. Натёртые до блеска каменные полы отражали холодный свет луны, что сочился сквозь высокие стрельчатые окна, и казалось, будто мы идём по воде. На стенах висели огромные гобелены со сценами охоты и каких-то древних битв, но краски на них поблёкли, а лица героев казались такими же безжизненными, как и всё вокруг.

Не было слышно ни девичьего смеха, ни шарканья ног слуг, ни скрипа дверей в палатах. Только наши собственные шаги и сдавленное дыхание, которое вырывалось изо рта белыми облачками пара.

Нужное место мы нашли почти сразу. Двери в тронный зал оказались чуть приоткрыты, и из узкой щели лился ровный, немигающий свет от сотен свечей, горевших в гигантской люстре под потолком. Соловей, который двигался легче и тише лесной тени, прижался к щели, замер на секунду, а потом молча поманил нас рукой.

Мы осторожно заглянули внутрь. И то, что мы там увидели напугало нас больше любого войска из мёртвого железа.

Тронный зал был полон людей. Вдоль стен, выстроившись в ровные ряды, стояли бояре в своих лучших кафтанах, расшитых золотом и самоцветами. Их лица были спокойными, на губах играли лёгкие, блаженные улыбки, а руки были послушно сложены на круглых животах. Они не шевелились, совсем. Просто стояли, как наряженные для ярмарки куклы.

На высоком резном троне сидел Царь-батюшка. Седая борода лежала на груди, на голове красовалась соболья шапка, а в ослабевших руках он держал скипетр и державу. Но глаза его были пустыми, как у рыбы. Он смотрел прямо перед собой, и в его взгляде не было ни единой мысли. Просто красивая, богато одетая оболочка.

А рядом с ним, на ступеньку ниже, на приставном кресле из тёмного дерева, развалился Добрыня.

Я спокойно стояла и смотрела на этого лицемера, но Иван, стоявший за моим плечом, напрягся так, что я услышала, как скрипнула его кожаная куртка. Я вспоминала лубочные картинки, которые продавали на ярмарках: на них Добрыня Никитич всегда был с открытым, честным лицом и доброй улыбкой. Человек, сидевший у трона, не имел с тем героем ничего общего. Его холёное, сытое лицо лоснилось от самодовольства, а пухлые губы были поджаты в брезгливой усмешке. Он лениво покачивал на коленях свой огромный меч, будто это была какая-то безделушка, и с явным наслаждением оглядывал застывших в почтении бояр.