Лекарь Империи 16 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 16

Я вскочил и бросился к двери.

Коридор. Длинный, белый, бесконечный коридор, и реанимационная тележка стоит в двадцати метрах, у поста медсестры. Двадцать метров. Пять секунд бега. Пять секунд, в течение которых единственный кровоток в теле Миланы обеспечивают руки Семёна.

Я бежал, и в голове, параллельно с адреналиновым грохотом, работал аналитик.

Как?

Здоровое сердце. Абсолютно здоровое. Клапаны — норма. Миокард — норма. Проводящая система — от синусового узла до пучка Гиса и волокон Пуркинье — всё на месте, всё работает, всё проводит. Коронарные артерии — чистые, эластичные, без единой бляшки. Никаких аномалий, никаких паразитов, никаких магических вмешательств.

Я видел это своими глазами.

Почему она умирает⁈

Реанимационная тележка. Красная, на колёсах, с дефибриллятором наверху — жёлтый чемоданчик с экраном и двумя утюгами-электродами. Я схватил её за ручку и погнал обратно, колёса загрохотали по линолеуму, и где-то в глубине коридора кто-то из медсестёр крикнул «Что случилось⁈», но я не ответил, потому что отвечать было некогда.

Палата. Дверь настежь. Милана на полу. Семён над ней — лицо красное, мокрое от пота, зубы стиснуты, руки ходят поршнем: девятнадцать, двадцать, двадцать один…

Я упал на колени рядом, рванул дефибриллятор с тележки, откинул крышку. Экран мигнул, загорелся зелёным. Включил. Схватил электроды.

— Стоп! Руки!

Семён отдёрнул руки. Я прижал электроды к груди Миланы — один под правую ключицу, второй под левый сосок, по аксиллярной линии, — и уставился на экран.

Линия побежала по монитору.

И то, что я увидел, заставило мой желудок провалиться куда-то в область таза.

Фибрилляция желудочков. Хаотичная, мелковолновая, безнадёжная электрическая буря вместо нормального ритма. Сердце не стояло — оно дёргалось, конвульсировало, билось в агонии, как рыба на берегу, но не качало кровь, потому что хаос не может качать. Хаос может только убивать.

— Разряд! Двести джоулей! — я нажал кнопку зарядки, и дефибриллятор завыл набирающим обороты генератором. Семён отодвинулся, не дожидаясь команды — знает протокол, молодец, хвалить буду потом, если будет потом.

Индикатор заряда добежал до отметки. Зелёный свет. Готов.

— Отошёл! Разряд!

Я вдавил кнопки на электродах одновременно.

Тело Миланы дёрнулось — резко, коротко, как от удара. Плечи оторвались от пола на сантиметр и рухнули обратно.

Экран.

Линия…

Прямая. Плоская. Мёртвая.

Асистолия. Разряд конвертировал фибрилляцию, но не в синусовый ритм — в ничто. Сердце замолчало полностью. Даже хаотичная дрожь прекратилась. Тишина на мониторе. Тишина в груди.

Щель между шкафом и потолком была узкой, пыльной и пахла мышами. В другое время Фырк оценил бы иронию: дух-хранитель с трёхсотлетним стажем, советник целителей, ментальный сканер высшей категории — прячется в пыли от человека, потому что его тело теперь весит сто восемьдесят граммов и не умеет проходить сквозь стены.

Но сейчас было не до иронии.

Сердце колотилось с частотой, при которой любой кардиолог схватился бы за дефибриллятор. Лапки, прижатые к пыльным доскам, дрожали мелкой дрожью, которую Фырк не мог контролировать, как не мог контролировать дыхание — частое, рваное, со свистом, потому что бурундучьи лёгкие не были рассчитаны на такой уровень стресса.

Внизу, в кабинете, происходило следующее.

Демидов сидел за столом, в напряженной позе. Рядом с ним стояла накрыта клетка. Прошаренный пацан оставил все в том же виде, как все и было и сбежал.

Затем Демидов достал из кармана телефон и набрал номер. Одним движением, не глядя на экран.

— Да, — сказал он в трубку, и голос его был деловым, ровным. — Подтверждаю. Менталисты выдвигаются. Направление — Муром. Федеральная трасса, ориентировочно прибытие завтра к шести утра.

Пауза. Кто-то говорил на том конце.

— Нет, — Демидов качнул головой. — Перехват на трассе. До города доходить не должны. Работаем чисто, без следов. Нельзя дать им добраться. Объект должен оставаться на месте. Нам нужен объект.

Ещё пауза. Демидов слушал, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Разумеется. Группа Корнеева. Четыре человека. Достаточно. Это не боевые менталисты, это исследовательская группа Серебряного. Учёные. Интеллектуалы. Они ожидают мирную транспортировку пациента, а не засаду. Элемент неожиданности решит всё.

Он помолчал.

— Да. Держите меня в курсе. Конец связи.

Телефон исчез в кармане.

Фырк лежал на верхушке шкафа, прижав уши, и внутри его маленького, материального, бурундучьего тела происходило бурление массы чувств.

Муром. Менталисты. Перехват. Объект.

У него не было полной картины. Он не знал, что произошло за время его заточения, не знал, кто такой «объект», не знал, зачем Серебряный отправляет группу в Муром. Но инстинкт выл.

Ловушка. Это ловушка. Люди, которые едут к Илье, — не доберутся. Их перехватят. А Илья останется без прикрытия. Без менталистов. Без защиты. С чем-то или кем-то в своей больнице, от чего ему нужна защита.

И ещё: «Нам нужен объект». Объект — в Муроме. Объект — в больнице. Объект…

Пациент? Или сам Илья?

Нужно предупредить. Сейчас. Немедленно. Каждая секунда — это расстояние, которое группа Серебряного преодолевает, приближаясь к засаде.

Но как?

Он — бурундук. Ментальная связь с Ильёй оборвана — блокирующий раствор на прутьях клетки пропитал шерсть, въелся в кожу, и даже вне клетки его способности были подавлены. Он не мог послать мысль. Не мог сканировать. Не мог связаться ни с одним духом в радиусе ста километров.

Он не мог пройти сквозь стену. Не мог телепортироваться. Не мог стать невидимым.

Дверь заперта. Окна — второй этаж, но стёкла целы и заперты на шпингалеты, которые бурундучьи лапы не повернут.

Он был свободен от клетки. Но заперт в комнате главного врага.

Демидов положил телефон и повернулся к подставке. Посмотрел на клетку. А затем скинул с нее ткань. Его удивлению не было предела. Фырк видел, как широко раскрылись его глаза, а лицо начало само собой наливаться кровью.

— Куда ты делся, болтун? — произнёс сурово Демидов. — Ты же понимаешь, что тебе некуда бежать. Дверь заперта. Окна закрыты. Дом охраняется. Давай не будем усложнять.

Он замолчал.

Прислушался.

И его взгляд — серый, цепкий, неумолимый — начал подниматься. По стене. По книжным полкам. По корешкам томов, которые никто не читал. По резному карнизу. Выше. К потолку.

К шкафу.

К щели между задней стенкой шкафа и потолочной лепниной.

Монитор кричал. Тонкий, непрерывный, сверлящий писк прямой линии — звук, который каждый реаниматолог слышит в кошмарах и от которого просыпается в холодном поту. Этот звук означает одно: электрическая активность сердца равна нулю. Не фибрилляция, не тахикардия, не блокада — ноль. Тишина на экране. Смерть в цифровом формате.

Семён работал. Его руки ходили поршнем над грудиной Миланы с механической точностью, которая стоила ему всех сил.

Раз-два-три-четыре-пять.

Глубина пять сантиметров, темп сто двадцать. Не быстрее — иначе сердце не успеет наполниться. Не медленнее — иначе кровоток упадёт ниже критического минимума. Лицо у него было багровым, пот стекал по вискам и капал на одежду Миланы, и я видел, как дрожат его плечи от усталости, но ритм — ритм он держал.

Адреналин. Миллиграмм уже в вене, но сердце молчит. Нужен второй. По протоколу — через три-пять минут. Сколько прошло? Секунды размазались, как акварель по мокрой бумаге. Минута? Полторы?

Я стоял над реанимационной тележкой, и пальцы мои вскрывали ампулу. Стекло хрустнуло, прозрачная жидкость плеснула в шприц. Руки работали на автомате — годы опыта за два воплощения вколочены в мышечную память так, что они способны набрать адреналин, даже если мозг отключится.

— Адреналин, кубик, в вену! — крикнул я, и собственный голос показался мне чужим. Хриплым, рваным, как лай раненой собаки. — Второй болюс!