Казачонок 1861. Том 5 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 20

Я уставился на него, уже начинал догадываться, куда он заворачивает.

— Так вот, предлагаю я сделать тебя и этот «отряд» мальчишек, которых ты набрать хочешь, колонновожатыми. Ну, по бумагам, — сказал он. — Вы при этом будете учиться военному делу. Тут я лезть не стану — гляжу, ты и сам уже некоторых поучить сможешь. Афишировать нашу связь со второй квартирмейстерской частью не будем. Я договорюсь либо в штабе Войска в Ставрополе, либо в штабе вашего полка в Пятигорске.

Он снова приложился к кружке и, поставив ее, продолжил:

— Вы как бы просто занимаетесь, военному делу учитесь. А по факту иногда я смогу вполне официально ваш отряд к своим делам привлекать — как колонновожатых. Понимаешь, я за последние полгода раз десять думал, как бы мне такого смышленого мальца не упустить, да как бы тебя, лихого, система жерновами своими не перемолола. Вон далеко ходить не надо — сегодня ты с этим болваном Васечкиным сцепился. И не появись я да не разберись, в чем дело, могло бы все худо повернуться. Ладно, здесь, в станице, казачонка молодого в обиду не дали бы, — он поднял вверх палец, — а если, где в городе…

— Угу. Тогда пришлось бы вперед ногами выносить и Васечкина, и всех, кто за болвана того вступиться решит, — ухмыльнулся я.

— Да черт с ним, с Васечкиным. Понимаешь, тебе после такого только бежать и скрываться бы осталось — вот что. Очень уж у нас многое так устроено: порой хорошо, а порой… — он замолчал, подыскивая слово.

— Через заднее место? — подсказал я.

Афанасьев опять расхохотался.

Смеялся он тихо, но от души. Мне от этого почему-то сразу легче стало, напряжение потихоньку отпускало мою беспокойную голову.

Потом Андрей Павлович вытер ладонью усы, посерьезнел и кивнул на свечу.

— Ну, давай по делу.

Мы проговорили еще почти два часа.

Свеча почти оплыла. Снизу доносился голос урядника Самсонова и иногда — офицеров. Видно было, они бурно что-то обсуждают.

Андрей Павлович разложил мне свой план по-простому, в мелких деталях. Если посмотреть на его идею со стороны и не вдаваться в бюрократические хитросплетения да бумагомарательство, выходило вот что: он вполне официально — но при этом тайно — получал в моем лице и в будущем небольшом отряде боевую команду, способную решать сложные, нестандартные задачи.

Там, где он сейчас буксует при отсутствии силовой поддержки, ну или, скажем так, «толковой» силовой поддержки, в будущем он сможет работать куда эффективнее.

Для меня это, во-первых, легализация моей деятельности, во-вторых, хороший задел для будущей службы в войске. Ну и главное — прикрытие от всевозможных нападок сильных мира сего.

Ведь тот же Рубанский не угомонится, как пить дать. А если угомонить его, как Жирновского, — может всплыть следующий. А сколько таких графьев надо вырезать, чтобы до главного гада добраться — мне неведомо, да и неизвестно, узнаю ли я когда-нибудь, кто он на самом деле.

Про случай с Васечкиным и говорить нечего — показательный. Прав Андрей Павлович: вот такой задира может мне жизнь крепко поломать, когда без ушей останется. А тот же граф еще и подсылов по такой части прислать не преминет. А тут, если я буду на службе, какая-никакая защита от таких болванов, да и от серьезных людей у меня будет.

Про Настю тоже поговорили. Мы оба понимали: граф или его прихлебатели вроде Шнайдера скоро найдут «новое Колесо» взамен выбывшего. Андрей Павлович подсказал, по мне, неплохой выход — я его еще раз десять обдумаю, по крайней мере до Пятигорска время для этого есть.

В дверь тихонько стукнули.

Мы оба замолчали.

— Гриша… ты здесь? — осторожно спросила Настя, будто боялась помешать.

— Входи, Настя, — сказал я.

Дверь приоткрылась, она вошла.

Только ступила на порог — увидела нас, свечу, табурет, мое усталое лицо, Афанасьева с перевязанной рукой, — и сразу смутилась.

— Ой… вы заняты… — спохватилась девушка.

Афанасьев махнул здоровой рукой, словно муху отгонял.

— Нет, Анастасия, не беспокойтесь. Мы с Григорием уже дела обсудили.

— Что теперь, Гриша, делать-то станем? — тихо спросила она.

— Жить, Настя, жить станем, — улыбнулся я. — Ты давай успокаивайся, все будет хорошо. Я в обиду тебя не дам. На Мишку этого варнака укорот нашелся, и еще сколько надо — укорочу, коли полезут. А сейчас — вечерять пойдем.

Настя выдохнула и чуть улыбнулась.

В этот момент в дверь протиснулась голова полового.

— Я это… — замялся он. — Баня готова… да, может, вечерять изволите?..

Я бы предпочел начать с бани, но брюхо было другого мнения — от мыслей о еде в нем уже заурчало.

Афанасьев ухмыльнулся:

— Сейчас спустимся. Накрывай на троих, — сказал он половому.

В харчевне стало спокойнее. Варнаков определили в холодную, что возле станичного правления находилась. Офицеры разошлись по углам, казаки, как доложил урядник Самсонов, выставлены караулить варнаков до дальнейших распоряжений.

— Ты, Егор Кузьмич, ступай, — сказал уряднику Андрей Павлович. — Оставь из своей пятерки двоих на карауле, остальных по домам распусти. Только пусть каждые три-четыре часа товарищей сменяют. Как часто — сам реши. Главное — чтобы ни на минуту эти варнаки без пригляда не оставались.

— Будет сделано, ваш бродь, — лихо подкрутил ус Кузьмич и пошел приказ выполнять.

Половой принес на стол горячее.

Щи — кислые, густые, с крупными кусками мяса, от мисок шел пар. Потом — каша со шкварками, хлеб, соленья. В общем, попотчевали нас знатно.

За столом мы говорили о разном, но к нашим делам больше не возвращались. Андрей Палыч справлялся о станице, об атамане Строеве, о моем сапсане. Казалось, его интересует все, даже мелкие подробности моей жизни.

Он попросил, чтобы я подробно рассказал, как повязал «ряженых купцов», что по приказу Рочевского и Шнайдера решили силой меня брать.

Мы поели нормально, не торопясь. Настя тоже постепенно успокаивалась. Когда за столом у нас проскакивали шутки, она уже вполне искренне улыбалась.

— Настя, — сказал я. — Там ведь банька поспела. Ты пойди первая ополоснись. А то сколько уж в дороге, да и до дому путь не близкий — грех отказываться. А потом уж я схожу, тоже погреться хочу хорошенько.

Настя немного зарделась.

— Я… быстро. Ополоснусь — и назад.

— Беги уже, — улыбнулся Афанасьев.

Настя кивнула и ушла. Я даже не заметил, как за чаем и разговорами с Андреем Павловичем время пролетело.

Вернувшись, она уже выглядела иначе. Щеки зарумянились, взгляд стал ясным — видно было, как баня смыла с нее не только усталость, но и часть нервного напряжения последних дней.

— Спасибо… — поблагодарила она, глядя мне в глаза, и поднялась к себе.

— Ну что ж, можно и самому погреться, испытать, так сказать, местный парок, а? — встал я, потянувшись.

Взгляд мой был направлен на полового, который как раз убирал со стола кружки. Поняв, что речь о бане, он слегка поежился. Не знаю, чего он больше опасался — моей оплеухи или того, что я без раздумий в Колесо палить сегодня стал.

— Ты, мил-человек, Сидор, кажись?

Он кивнул.

— Ты, Сидор, меня не пужайся, — улыбнулся я. — Гляди, ты какой высокий, а я маленький. Это мне тебя пужаться положено. А за тычок тот по голове прости уж. То не со зла было, а для скорости — больно уж ты в ступор впал, когда здесь все завертелось.

Сидор глубоко вздохнул, почесал затылок и широко улыбнулся. Видно было, что ему приятно — не зазнался казачонок, по-простому говорит и даже извинился.

Мы с Андреем Павловичем вышли на улицу, снег под ногами поскрипывал. Подморозило. Скорее бы уже весна… Было бы здорово, если бы еще и хлябей по дорогам не было, но тут уж не попишешь.

Баньку можно было найти по запаху: дыма, недавно колотых дров и дубовых веников на снегу.

Я с удовольствием вдохнул этот запах — в нем было что-то доброе, домашнее. Прикрыл на миг глаза — и будто оказался возле нашей баньки в Волынской.

Вон дед чинит Машке куклу, вон Аленка белье в бадейке выжимает, вон Аслан пристроился на чурбаке и сбрую Ласточки чинит, а высоко-высоко в небе летит мой боевой товарищ.