Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ) - Мур Марика - Страница 9

Я знаю. Очень хорошо знаю. Потому и жду.

Но с каждой минутой всё отчётливее понимаю: он не приедет.

Он не тот, кто бросает весёлую вечеринку, чтобы ехать к поломанной женщине, которая вчера ещё грызлась с ним о суде.

Он слишком гордый. Слишком хищный.

И как только я мысленно поставила точку — он появился.

Щелчок замка.

Я развернулась. Колени дрожат, руки соскальзывают с колёс кресла.

— Вот и дождалась, дикарка.

Голос, как всегда — с насмешкой, ленцой, и с той самой нотой, от которой всё внутри горит и бесится одновременно.

Он вошёл без стука, как к себе домой. В тёмных джинсах, с закатанными рукавами рубашки, чуть вспотевший. От машины, наверное.

И пахнет… не как обычно. Не деловым парфюмом, а чем-то резким, живым, почти звериным.

— Где твой бодрый вид, Зотова? Сдулась?

— Чего ты приехал?

— Сказала же: поговорить. Я вежливый — приехал. Или ты думала, я — как все?

Он усмехается, присаживается на край подоконника. Смотрит на меня, будто разгадывает. Или охотится.

Молчание.

— Мне нужна помощь, — выдыхаю я.

Слова даются тяжело, как будто я проглатываю собственное горло.

Он не двигается. Просто смотрит. И молчит. Вот зараза.

— Я...уже говорила и все серьёзно, — я сглатываю. — Я готова отозвать иск.

Пауза.

— Даже так? — в голосе что-то меняется, но не становится мягче — становится острее.

— Да.

— И почему такая щедрость?

— Потому что... — я вздыхаю. — Потому что ты уже и так помогаешь. Клиника. Врачи. Адвокат. Я знаю, что это не Дима. Это всё — ты. — Ну ни хрена себе, наконец-то дошло, что твой бывший на такие щедрости не способен и он дно, — усмехается он.

— Но я прошу ещё.

Он подаётся вперёд.

— Вываливай всё сразу.

— Мою мать запугали. Мне угрожают. Я боюсь.

Молчание.

— Ты хочешь, чтобы я за тебя вписался?

— Против тестя бывшего мужа. Он опасен. И думаю, что ты сам знаешь, что такие, как он, не остановятся.

— А ты сама не остановишься, если тебе дать оружие в руки. Это мне и нравится.

— Алексей...

— Не трать слёзы, Надя. Они тебе понадобятся потом.

Я смотрю на него, глаза сверкают.

— Я не прошу из жалости. Я предлагаю сделку.

— Серьёзно? Ты мне сейчас сказку про бартер начнёшь петь?

— Нет.

Мои пальцы белеют от напряжения на колёсах кресла.

— Ты не ангел. Я это поняла. Но ты — сильный. Такой, кто не отводит взгляд.

Я поднимаю на него глаза.

— Если ты поможешь… я закрою дело. Официально.

Он поднимается с подоконника. Медленно подходит.

В его лице — ни капли удивления. Только азарт. Только огонь.

— А ты, чёрт возьми, начинаешь мне нравиться всё сильнее, — шепчет он, наклоняясь ко мне.

— Не начинай.

— А я уже.

— Алексей…

— Шшш. Сделка? Тогда я в игре.

И в этот момент я понимаю: если он — дьявол, то я уже давно подписала контракт.

Я смотрю на неё.

На эту упёртую, острую, злющую дикарку — с глазами, будто она меня сейчас ножницами по горлу.

И от этого мне не хочется уйти — хочется остаться.

— Так ты, значит, решила играть по-взрослому, Надежда? — говорю спокойно, с тем ленивым тоном, который всегда выводит женщин из себя.

Именно он. Потому что в нём и усмешка, и вызов, и скрытая угроза.

Мне не надо кричать.

Я умею в тишине поставить на колени.

— Ты мне, — продолжаю, — предлагаешь сделку. Защита в обмен на… юридическое спокойствие.

— Защита в обмен на безопасность.

Она смотрит в упор. Вот так, без истерик, без бегающих глаз. Женщина, у которой не работают ноги, но не хребет.

Уважаю.

— Ладно, дикарка. Игру начали.

Прохожу по комнате. Медленно, вразвалочку. Как по рингу. Да, я не молодой щенок. Мне не надо подпрыгивать, суетиться. Я захожу — и место чувствует меня.

Сажусь в кресло напротив. Разворачиваюсь к ней.

— Ты даже не представляешь, куда вляпалась.

— Представляю, — отвечает тихо, но жёстко.

— Да ты ж, мать твою, в инвалидном кресле, Надя. Тебе вообще-то не так давно под себя приходилось…

— Хватит, — бросает.

И вот тут я впервые за вечер почти улыбаюсь. О, так у нас вспыхнуло?

— Хорошо. Не буду.

Вытаскиваю сигарету, кручу в пальцах, не зажигая.

Я курить бросил, но держать между пальцами иногда помогает думать.

— Скажи мне, зачем ты на самом деле ко мне обратилась в итоге?

— Я сказала.

— Не.

Наклоняюсь ближе.

— Ты могла бы послать. Скатиться в жалость, попросить у судьи мягкости.

— Я хочу жить. Не выживать. Не ползать. Жить.

— И решила для этого взывать к дьяволу?

Она смотрит на меня так, будто сейчас плеснёт в лицо кислотой.

И что?

Мне это чертовски нравится.

— Ты не Дима, Алексей.

— М-м. Слава Богу. А то бы повесился, — откидываюсь в кресле, закидываю ногу на ногу.

— Но ты тоже не белый рыцарь.

— А это ты выяснила, когда я заплатил за твою палату или когда привёз реабилитолога?

Молчит. Вот она. Сломанная, но гордая. Злая, но не сгоревшая. И я знаю, что внутри неё всё орёт, всё боится, всё дрожит. Но она держится. И именно поэтому я здесь.

— Хорошо. С этого момента ты под моей защитой.

— Это значит…

— Это значит, — перебиваю, — что ни один ублюдок к тебе не приблизится. Ни твой бывший, ни его тесть, ни кто бы там ни был. Пока ты моя — ты неприкасаемая. Как и твоя семья в лице матери.

Она вздрагивает.

— Я не…

— Спокойно, Надежда. Не обязательно трахаться, чтобы быть "моей". Хотя, — и тут я чуть улыбаюсь, — ты меня этим давно интригуешь.

Громов, держи себя в руках.

— Но есть одно «но».

— Конечно, — выдыхает. — Я ждала.

— С этого момента ты перестаёшь быть жертвой. Ни жалоб, ни нытья, ни соплей. Ты будешь вставать, даже если тошнит. Будешь драться, даже если страшно. Иначе — я умываю руки.

Она молчит. А потом кивает. Вот и всё. Мы договорились.

Я встаю. Подхожу ближе. Она откидывается назад, в кресле, но не отворачивается.

— Мы начали, Надя.

— И как думаешь, кто выиграет?

— Пока ты злишься на меня — у тебя есть шанс выжить.

— А если перестану

Я улыбаюсь. Медленно, криво.

— Тогда мы оба пропали.

И знаете что? Я хочу, чтоб она перестала.

Громов

Проснулся резко. Не от будильника, не от звонка. От собственного тела.

Стояк. Как у подростка.

Бля.

Сон был — как наркотик.

Надя — в этом сне была не в кресле, не в бинтах. А в пламени. Шальная, хищная, босая, смеющаяся в голос, с растрёпанными волосами и тем самым, взглядом на изломе — когда ты не знаешь, укусит она тебя или поцелует.

На ней ничего.

На мне — только руки, которыми я держал её за талию, будто боялся, что уйдет.

И её ноги — черт бы их побрал, её ноги, как крылья обвили мои бёдра.

И в этом сне она стонала — не как испуганная, а как женщина, которая наконец нашла, с кем можно сгореть.

Я вскочил, будто ошпаренный. Сон улетучился — осталась больная, острая нехватка. Возбуждение. Не просто физическое. Как будто её след под кожей остался. И не выцарапать.

Поплелся в душ. Лёд бы сейчас. Но включил кипяток. Пусть жжёт. Может, поможет. Но мысли всё равно там.

У неё между ног. На коже. Тону в запахе, который уже знаю. Уже различаю, как животное по следу.

Я схожу с ума.

Не так — не в том смысле, как мальчишки, что тащатся от фотки с Инстаграма. Нет. Я помещан. Глубоко. До кости.

Откинул голову, и ладонь пошла вниз. Да. С этим не поспоришь. Тело требует. Голова — бесится. Пальцы сжимаются. И я думаю о ней. Только о ней.

Да, Надежда.

Ты как яд.

Тот, что медленно убивает, но ты пьёшь — и кайфуешь.

Ты — как песок под кожей.

Ты — как кровь на языке.