Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ) - Мур Марика - Страница 2

Мамин.

— …ну вот, она моргнула. Врач, она моргнула! Надюшка, слышишь меня? Я рядом, слышишь?

Я хотела кивнуть. Сказать: “Да, слышу, мама”. Но голова была тяжёлой, губы — ватными.

Я просто снова ушла в темноту.

—...рассматривается как возможная потерпевшая.

— Но вы же сами говорите — тормозной путь был, подрезали, в слепой зоне!

— Мы не утверждаем. Мы проверяем.

— А вы что, вообще не видите, в каком она состоянии?

— Я всё слышу, — прошептала я. Голос предательски слабый, но в палате мгновенно воцарилась тишина.

Мать подскочила ко мне.

— Надюша! Ой, слава Богу, ты в сознании… Родная… как ты?

— Не чувствую ног… — я выдохнула. — Мама… я не чувствую ног…

Она замерла. Погладила меня по волосам.

— Это может быть временно. У тебя спина… ну… повреждения… гематомы. Но ты же сильная, мы справимся, слышишь?

Сбоку мужчина в форме закрыл блокнот.

— Я позже вернусь. Надежда Ивановна, выздоравливайте.

Когда он вышел, мама сделала паузу, а потом села на краешек кровати.

— Надюша… я с тобой буду. Сколько надо. Мы выберемся. Главное — ты живая. Всё остальное — дело времени.

Я повернула к ней лицо.

— Ты правда так говоришь?

— А что, думаешь, я злая мать, что ли?

Я промолчала. Ответ она и сама знала.

Первые дни были как каша. Боль, лекарства, сны, где я бежала — а потом просыпалась в неподвижном теле.

Потом начались обследования. Магниты, томографы, снимки, пункции, бесконечные анализы. Каждый день кто-то заходил с новой бумагой. Что-то приносили, что-то ставили.

Я слушала много. Слишком много.

— Сломанный позвоночник. Смещение. Повреждение спинного мозга.

— Операцию делали экстренно.

— Прогноз? Рано говорить.

— Пока нет чувствительности — никаких попыток вставать.

— Реабилитация… долгая. Очень долгая. И дорогая.

— Нам нужна нейрохирургия, понимаете? — говорил молодой врач, держа карту в руках. — И не просто поддержка, а целый курс. Уколы, стимуляция, аппараты, адаптация. Ну и потом — вертикализация. Коляска, спецоборудование дома, санитар…

— У нас нет таких денег, — сказала я.

Он опустил глаза.

— Я понимаю. Но вы должны это знать. На гособеспечении — очередь, бюрократия, и многое придётся докупать самим.

Мама сидела рядом, с искусственно сжатыми губами.

— Ну ничего, мы что-нибудь придумаем. Я поговорю с… с людьми. Помогут.

— С какими людьми, мама? — я смотрю ей прямо в глаза. — Ты не работаешь, кредит тебе не дадут. Я теперь тоже не работаю.

Она напряглась.

— Ну, может… он хотя бы… ну, Дмитрий… Для начала морально может а там уже видно будет…

— Морально он у жены на УЗИ, мама. И поверь, мы с ним чужие.

— А ты всё ещё зла просто, прекрати уже… — прошипела она.

— Я? Нет. Впервые. И вообще, хватит сюсюкать. Я в инвалидной палате. Меня вытащили из машины по частям. А ты всё "моя Надюша". Где ты была, когда он меня выкинул из жизни как пустую бутылку? Что то ты вспомнила обо мне как деньги нужны стали.

Она встала резко.

— А где мозги были твои? Когда ты подписывала развод, как курица! А могла бы бороться, выцарапать хоть что-то, если бы не твои дурацкие принципы. Всё сама, всё сама! Ну вот и сама теперь!

Я не ответила. Просто смотрела.

Она опустила глаза, выдохнула, села обратно.

— Ладно… — сказала тише. — Я не права. Прости. Просто я боюсь. За тебя. Сильно боюсь.

А я в тот момент впервые поверила, что может быть хуже, чем боль в теле.

Это когда ты не знаешь — кто твой союзник. А кто — просто носит маску.

— Здравствуйте, Надежда Ивановна.

Над моим лицом снова — форма, снова блокнот, снова взгляд, который не обещает ничего хорошего. Мужчина, лет сорока пяти, короткая стрижка, уставший голос.

— Старший следователь Семёнов. Можно с вами поговорить?

Я чуть кивнула. Сейчас, спустя две недели после аварии, уже можно было двигать головой и рукой — правой, слабой. Левой почти не чувствовала.

Он сел на стул, открыл планшет.

— У нас есть первые результаты. С камер наблюдения. И с регистратора автомобиля, который… — он запнулся. — Ну, с которым вы столкнулись.

— Отлично, — ответила я. — Я уже думала, что обо мне забыли.

— Дело не в вас, — начал он. — А в том, с кем вы столкнулись.

Я почувствовала, как холод растекается по спине.

— В смысле?

— Машина принадлежит не водителю, а юридическому лицу. Но за рулём в момент аварии находился Алексей Громов.

Имя ничего не сказало.

— Кто это?

— Бизнесмен. Владелец сети фитнес-клубов. Связи, адвокаты, личные водители…

По камере видно, что он врезался в вашу машину на полном ходу, проигнорировав знак. Но он уже подал заявление. С вашей стороны, как он утверждает, была "резкая смена полосы", "несоблюдение дистанции", и "возможное использование телефона за рулём".

Я сжала зубы.

— Я… ехала на работу. Всё было по правилам.

— Я говорю, как есть. Это его версия. Он уже нанял адвокатов. И вот в чём сложность: вы формально числитесь как "финансово нестабильная сторона", а Громов — лицо, обладающее средствами. Это делает вашу позицию сложной.

— Сложной… вы сейчас всерьёз говорите? Я в инвалидной коляске. Он в "мерседесе".

Семёнов сглотнул.

— Я не защищаю его. Я вас предупреждаю. Система… не на вашей стороне. Адвокаты начнут давить на то, что вы были в стрессе, после развода, могли быть невнимательной. У них — доступ к СМИ. Они это используют.

— Мне грозит что-то?

— Пока — нет. Но его адвокаты уже готовят иск. На компенсацию за "моральный вред" и "ущерб автомобилю".

— Он меня убил почти, а теперь ещё и в суд подаст?

— Я на вашей стороне, — спокойно сказал он. — Но в таких делах правда — не то, что очевидно. А то, что доказано.

После того разговора я лежала молча.

Мать принесла суп.

Пыталась что-то рассказывать про соседку, про политиков, про огурцы. Я не слушала.

Я просто думала:

Меня чуть не убили. Я не могу ходить. Я должна бороться не за здоровье, а за то, чтобы на меня не повесили вину?

Мама вдруг замолчала. Потом положила ложку на край супницы, сглотнула.

— Надь… я думаю, Дима уже знает, что случилось. Все новости гудят. «Бывшая жена Коршунова прикована к инвалидному креслу после загадочной аварии» — я с утра везде читала. По радио, по телеку. В интернете. Ну, ты же понимаешь…

Я резко повернула к ней голову. Мышцы затекшие, больно, но я не удержалась.

— Вот именно, бывшая, мам. Его это не касается. Это не его трагедия. Не его тело. Не его боль. Он теперь живёт с женой помоложе и с животом побольше. Я для него давно архивный файл.

Мама прикусила губу.

— Я просто думала… вдруг он поможет. Связи у него есть. Деньги. Может, хотя бы узнает, позвонит…

— Мам, остановись. Я не его ответственность. Не его забота. И знаешь, если он вдруг приедет — я ему дверь в лицо закрою. Если, конечно, он вообще вспомнит, как меня зовут.

— Надя…

— Нет. Хватит. Ты всё ещё хочешь выставить меня неудачницей, которая “упустила шанс”? Ну так вот. Я не просила тебя быть тут. Он ушёл. Уж как ты радовалась, помню, когда я в восемнадцать “удачно пристроилась”.

Вот и пристроилась. Только теперь без ног. И с долгами.

Мама замолчала. Села, отвернулась к окну.

— Упёртая, как всегда…

— Вот только не начинай, — устало сказала я. — Сейчас я хотя бы знаю, кто я. И кто — точно не моё.

Надя

Иногда тишина звучит громче, чем крики.

В палате было именно так: тихо. Только капельница равномерно щёлкала каплями, да гудело что-то за стеной — может, холодильник, может, жизнь других людей.

Я лежала. Нет, не отдыхала. Не спала. Просто… лежала. В теле не было сил, как будто его вычерпали до дна. Не было гнева, не было страха — только острое, пульсирующее “что теперь?”, и глухое, как будто из подвала: “ты всё ещё жива”.