Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ) - Мур Марика - Страница 15

— Всё разлетелось. В нужные уши. Шёпотом, как ты просил.

— Реакция?

— Полное отступление. Те, кто сливал инфу — съехали. Попов — уехал за границу. Кристина — закрыла соцсети и, кажется, пошла на сохранение.

— Отлично.

— Что дальше?

Я вздохнул. Посмотрел на фото на столе. Неофициальное. С телефона. Она — в парке. Смешная. Упрямая. Смотрит мимо камеры, будто спорит. Надя. Чёртова Надя.

— Дальше?

— Угу.

Я усмехнулся.

— А дальше — живём.

— Мы?

— Я и она.

Федя кивнул и вышел.

А я взял ключи. И поехал — туда, где тёплый свет окон. Где запах трав, пледа и еды. Где, может, ещё не любят вслух, но уже не могут дышать без. Туда, где Надя.

Где всё, что мне нужно — не под контролем, не по графику. А просто — по сердцу.

И пусть кто-то думает, что это слабость.

Пусть.

Я — Алексей Громов.

И если уж я поставил свою «метку» — она навсегда.

Я вышел из здания, сжал ключи в ладони, шагнул к машине — и прищурился.

Сюрприз. Нежданный, нежеланный, и тем более неуместный.

— Здравствуйте, — раздалось передо мной.

Я остановился. У капота моей «лошадки» — будто статуэтка со скидкой из прошлых лет — стояла мать Надежды. Та самая. Слезливая, громкая, вечно оправдывающая своё бездействие чужими поступками. Таких знаю, про нее лично читал факты некоторые. Но сейчас — приодетая, со склеенными волосами, явно на духах и с чем-то вроде натянутой благодарности на лице.

— Алексей Александрович? Спасибо вам. За Наденьку. За всё, что вы для неё… — она чуть склонила голову. — Я правда, от всего сердца.

— Не стоит, — ответил я коротко. Открыл дверь машины, уже почти садился — и тут она шагнула ближе.

— Можно, я вас… кое о чём попрошу?

Вот оно началось.

Я взглянул на неё поверх очков. — Слушаю.

— Понимаете, я тут подумала… Может, вы бы помогли мне… с квартиркой? Ну, поближе к дочке. А то так тяжело ездить, вы же знаете — пробки, автобусы, здоровье уже не то…

Я медленно выпрямился. Закрыл дверь.

— С квартиркой? — переспросил, будто не расслышал. Хотя услышал всё, до интонации.

Она кивнула. — Ну да… Тут ведь всё дорого. А Наденьке одной нельзя быть. А я бы и за ней присматривала, и поддержкой бы была. Всё ж мама…

Я посмотрел на неё долго. Так, как смотрят на человека, который забыл, где его место. Спокойно. Слишком спокойно.

— Знаете, что? Поезжайте домой. Всё будет хорошо. — Ой, правда? — она оживилась, расправляя плечи. — Спасибо вам, Алексей Александрович…

— Я Надю к себе забираю, — перебил я. — Что?

Она заморгала, будто не сразу поняла, что слышит.

— К себе. Подальше от тех, с кем она жила. От гиен. От жалости. От всех, кто грыз её за спиной и пускал слюни на чужое горе, — я сделал шаг ближе. — В том числе — от вас.

Она отшатнулась.

— Я… Я не поняла… Я ж мать её…

— Вы такая же, как и он, — сказал я. — Коршунов. Только у него яйца были назвать своё поведение честно. А вы — прикрываетесь тем, что родили её, и теперь думаете, что этого достаточно, чтобы кормиться за её счёт.

— Да вы что… я ж… я ж квартиру просила, — бормотала она, начиная оправдываться. — Она ж маленькая совсем, в хрущёвке, вы ж были…

— Так и вам много не надо, — ответил я. — Уютненько, скромно, подушку к батарее — и жить можно. А не нравится — идите работать.

Я подошёл к двери и снова открыл её.

— Хочешь квартиру? Заработай. Хочешь рядом быть? Сначала разберись, что это вообще значит — быть рядом с дочерью. А Наде не нужна тащащая с неё по копейке мать. Ей нужен покой. И если ещё раз ты подойдёшь к ней со словами вроде сегодняшних — я тебе отвечу не словами.

Она стояла. Щёки пунцовые. Губы сжаты. Но ни слезы, ни крика. Только жалкая тень человека, который хотел сыграть роль, но текст забыл.

Я сел в машину и захлопнул дверь. Завёл двигатель.

Плевать, кто ты — бывший, мать, дальний родственник. Если хочешь ткнуть в Надю пальцем и спросить, что мне с неё будет — я отвечу. Жестко. Чётко. Один раз.

А дальше — действовать буду.

Потому что это моя женщина. Не потому что я так сказал. А потому что по-другому я уже не умею.

Надя

Прошел год.

Ровно год с того момента, как моя жизнь не просто изменилась — она перевернулась, разорвала меня на клочки, а потом начала собираться обратно. По кусочку. Не сразу, не без боли. Но — по-настоящему.

Я встала.

Буквально.

Фигура речи, ставшая былью.

Хожу. Бегаю.

И иногда — смеюсь до слёз. Такое раньше казалось чем-то почти неприличным, будто чужим. А сейчас — просто нормально. Жить — это нормально. Смеяться — это правильно. Любить — необходимо.

Я смотрю на себя в зеркало и больше не вижу ни жертвы, ни озлобленную тень прошлого.

Вижу женщину. Цельную. Зрелую. Уверенную.

Вижу себя.

Утро начинается с кофе. Обязательно — чёрный, как ад, и горький, как были когда-то мои мысли. А ещё — с протянутой рукой Алексея, который молча ставит чашку рядом и улыбается глазами. Он редко говорит по утрам. Но каждое его молчание весит больше, чем сотни слов от кого угодно.

Он рядом. Всегда. Спокойный, уверенный, стальной — как якорь.

Мой.

Я знаю, что он бросил всё, чтобы остаться рядом со мной. Он ведёт бизнес, да. Управляет, контролирует, всё как положено. Но делает это из дома, из машины, из любого места, где есть я.

Иногда я ловлю на себе его взгляд — такой, будто он до сих пор не может поверить, что я здесь. Что я его.

Он ревнует. Не вслух. Но я вижу, как сжимается его челюсть, когда я смеюсь над шутками Ильи.

Илья…

Этот безумный, светлый человек стал мне настоящим другом. Он вытаскивал меня в зал. Сначала — аккуратно. С поддержкой, с матами, с подстраховкой.

Потом — жёстче. Без поблажек. Он не позволил мне жалеть себя.

— Ты не хрупкая, Надя. Ты — титан. Просто ещё не в форме, — говорил он, кидая мне мяч.

Сейчас я делаю то, что считала невозможным. Приседаю. Бегаю. И поднимаю голову, когда прохожу мимо тех, кто когда-то видел меня в инвалидной коляске или с костылями. Пусть смотрят.

Я благодарна ему.

Алексей этого не говорит, но каждый раз, когда я вытираю лоб после тренировки, он как будто ворчит:

— Он слишком часто рядом.

И я смеюсь. Потому что знаю: он не сомневается во мне. Он просто… мужчина. Настоящий.

Десять миллионов рублей.

Сумма, от которой у меня сперва сжалось дыхание. Я хотела вернуть их.

Кричала, что не возьму.

Он сказал тогда: — Это не откуп. Это инвестиция. В тебя. В твою силу. Сделай с ними что хочешь, но знай: они твои.

Я поверила. И вложила. А он добавил еще столько же.

Центр «ШАГ».

Так я назвала его.

Центр реабилитации для детей с проблемами опорно-двигательной системы.

Я знаю, через что они проходят. И знаю, что в этом пути самое страшное — одиночество.

Теперь у них есть место, где их не жалеют, но поддерживают. Где с ними работают лучшие специалисты, с оборудованием, которого раньше я не видела даже в мечтах.

И да, мне пришлось разорвать себя заново, чтобы пройти путь от идеи до открытия.

Но я сделала это.

Для них.

Для себя.

Для нас всех, кто когда-то лежал и думал, что больше не встанет.

Алексей поддерживал. Не лез. Просто стоял рядом, когда нужно.

— Ты сделаешь это. Я верю.

Иногда я думаю, что он — мой второй позвоночник. Тот, который держит меня, когда я слишком упряма, чтобы признать, что устала.

Теперь у нас дом. Не квартира. Не место для встреч.

Дом.

Со смехом. С вином на балконе. С его носками, разбросанными там, где им не место. С моей чашкой, которую он всё время прячет, чтобы я не пила из неё третью порцию кофе.

С утренними пробуждениями, когда я просыпаюсь раньше него и любуюсь — этим сильным, уставшим, моим мужчиной.