Кровавые клятвы (ЛП) - Джеймс М. - Страница 13

— Да, — задыхаюсь я, когда его пальцы хватают край моих трусиков и стягивают их, обнажая меня для его пальцев, для его... — Да, пожалуйста...

Я просыпаюсь, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем и покрытым потом телом. Я резко сажусь, моргая в темноте. Сон был таким ярким, таким реальным, что на мгновение я подумала, что увижу Тристана в своей постели, его руки, прижимающие меня к мягкому матрасу. На долю секунды моё тело затрепетало от этой мысли, всё ещё находясь под впечатлением от сна. Но я одна, в комнате темно и тихо.

Моя ночная рубашка задралась, и я чувствую влагу между бёдер, которая свидетельствует о предательстве моего тела. Я хотела его в этом сне. Не просто хотела, я умоляла его прикоснуться ко мне.

— Нет, — шепчу я в темноту. — Нет, нет, нет.

Но даже отрицая это, я всё ещё чувствую призрачное прикосновение его рук к своей коже, всё ещё ощущаю вкус его поцелуя на своих губах. Сон казался более реальным, чем должен был, особенно учитывая мою неопытность, и это пугает меня больше, чем ультиматум Константина.

Как я могу ненавидеть кого-то и в то же время желать его? Как моё тело может жаждать того, что мой разум считает отвратительным?

Это был всего лишь сон. Но мне показалось, что это нечто большее. Я всё ещё чувствую жар на своей коже, эту настойчивую, мучительную потребность между бёдер…

Я встаю с кровати и иду в ванную, где умываюсь холодной водой, пытаясь смыть воспоминания о сне. Но когда я смотрюсь в зеркало, то вижу правду, написанную на моих раскрасневшихся щеках и в расширенных зрачках. Мне снился Тристан О’Мэлли. Мне снилось, как я умоляю его прикоснуться ко мне, и это меня возбуждало.

Всё ещё хуже, чем я думала. Одно дело, быть вынужденной выйти замуж за Тристана О’Мэлли, и совсем другое, обнаружить, что какая-то часть меня этого хочет. Что какую-то предательскую часть моего подсознания привлекает его доминирование, его уверенность, его полное отсутствие сомнений в том, что он хочет получить то, что хочет.

Я не такая женщина. Я отказываюсь быть такой женщиной.

Но когда я забираюсь обратно в постель и пытаюсь снова заснуть, я не могу избавиться от ощущения, что лгу самой себе. Возможно, только возможно, этот сон раскрыл во мне что-то, в чем я слишком боялась признаться.

Остаток ночи проходит в беспокойном сне, прерываемом новыми снами, в которых Тристан О’Мэлли предстаёт в таких образах, что я просыпаюсь, задыхаясь от смущения. К тому времени, как утренний свет начинает пробиваться сквозь шторы, я чувствую себя так, словно прошла через войну.

Я плетусь в душ и стою под горячими струями, пока вода не становится холодной, пытаясь смыть с себя остатки вчерашнего. Но никакое мыло и никакая горячая вода не смогут стереть воспоминания о том, что я чувствовала, как я жаждала его прикосновений во сне, как мне приходилось бороться с желанием довести себя до оргазма, когда я просыпалась.

Я отказывалась доводить себя до оргазма, когда именно он вызывал у меня возбуждение. Но от одного осознания того, что он вообще меня возбуждал, подсознательно или нет, мне хочется кричать.

Когда я, наконец, выхожу из ванной, Нора ждёт меня в спальне с кофе и тарелкой фруктов. По её понимающему взгляду я понимаю, что она прекрасно понимает, какой тяжёлой была моя ночь.

— Плохие сны? — Мягко спрашивает она.

— Что-то в этом роде. Я с благодарностью принимаю кофе, нуждаясь в кофеине больше, чем в кислороде. У меня такое чувство, будто я прошла испытание во сне.

— Он будет здесь сегодня вечером? — Спрашивает она. — Чтобы получить твой ответ?

Я киваю, с трудом сглатывая.

— В шесть вечера, — тихо говорю я и вижу сочувственный взгляд Норы. Она сочувствует мне, даже если ничего не может с этим поделать, и знает, что я тоже ничего не могу сделать. В этом есть некоторое утешение.

Через несколько часов Тристан О'Мэлли переступит порог нашего дома, ожидая, что я соглашусь выйти за него замуж. И несмотря ни на что – на гнев, обиду, нарушение моей независимости, я собираюсь сказать «да». Потому что я должна.

Потому что я хочу жить.

— Нора, — говорю я, когда она поворачивается, чтобы уйти, и прикусываю губу. Она останавливается и оглядывается на меня.

— Да, милая?

— Что, если я не та, кем себя считала? Что, если этот… брак… раскрывает во мне что-то такое, что мне не нравится? — Я прикусываю губу, ожидая её ответа и не решаясь сказать об этом прямо. Я точно не собираюсь рассказывать женщине, заменившей мне мать, о снах, которые мне снились прошлой ночью.

Она долго изучает моё лицо, задумчиво поджав губы.

— Тогда ты примешь это и решишь, что делать с этим знанием. Мы все сложнее, чем нам хотелось бы признавать, Симона. Вопрос не в том, идеальна ли ты, а в том, достаточно ли ты сильна, чтобы быть собой.

После её ухода я сажусь на край кровати и смотрю на своё отражение в зеркале. Женщина, которая смотрит на меня, - незнакомка: глаза слишком блестят, щёки слишком румяные, волосы ещё влажные после душа. Она выглядит так, будто её хорошенько поцеловали, хорошенько присвоили, хотя никто к ней не прикасался.

Я сжимаю челюсти и отвожу взгляд. Это был сон. Я отказываюсь подчиняться своему подсознанию и не позволю ему управлять собой. Я соглашусь, но буду помнить о том, что сказала мне Нора прошлой ночью.

Тристан О’Мэлли думает, что победит, заставив меня выйти за него замуж.

Он и представить себе не может, во что ввязывается.

ТРИСТАН

Когда я вижу Симону Руссо в кабинете её отца, стоящую лицом к Константину, моему отцу, и ко мне, пока мы ждём её ответа, у неё такой вид, будто она скорее подожжёт себя, чем останется со мной в одной комнате.

Это самое волнующее, что я испытывал за последние месяцы.

Я встречаюсь с ней взглядом.

— Это интересно, — размышляю я, и её губы сжимаются.

— Что именно?

— Я ожидал слёз. Может быть, мольбы. Уговоров дать тебе ещё один шанс. — Я слегка наклоняю голову. — Или ты наконец поняла, что я на самом деле лучший?

Я чувствую на себе взгляд отца. Я знаю, что он не одобряет это подшучивание, эти подначки. Но мне всё равно. Сейчас, насколько я понимаю, в этой комнате только мы с Симоной, и я хочу услышать, что она скажет дальше.

Она сверлит меня взглядом.

— Может, я и собиралась сказать «да», но, увидев тебя снова, решила, что лучше умру.

Мысль о том, что она может говорить правду, пугает меня больше, чем следовало бы.

— Я хочу поговорить с ней наедине, — заявляю я, поворачиваясь к отцу и Константину. — Независимо от того, какой будет её ответ, один из вариантов, это то, что она станет моей женой. Я хочу поговорить с ней наедине.

Мой отец выглядит нетерпеливым, но Константин кивает, жестом приглашая Финнегана выйти вместе с ним. Тот следует за ним, но неохотно.

Когда за ними закрывается дверь, я смотрю на Симону:

— Знаешь, ты могла бы быть благодарной.

— Благодарной? — Это слово звучит как ругательство. — За что именно?

— За то, что ты не умрёшь сегодня, если скажешь мне «да». — Я скрещиваю руки на груди и изучаю её лицо. — Константин мог бы решить полностью уничтожить род Руссо. Вместо этого ты останешься в живых, сохранишь своё состояние и получишь мужа, который сможет защитить то, что принадлежит тебе. Большинство женщин на твоём месте были бы рады.

Она смеётся, но в её смехе нет ничего весёлого.

— У большинства женщин в моём положении нет выбора.

— Нет, — соглашаюсь я. — Нет. Но таков мир, в котором мы живём, банфрио́нса (ирланд. Принцесса). Ты выросла в нём, как и я. Ты знаешь, как это работает.

— Не называй меня так. Не называй меня никак. — Её голос звучит резко и язвительно. — И я точно знаю, как это работает. Чего я не понимаю, так это почему ты хочешь жениться на той, кого принуждают к этому. Какой мужчина захочет жениться на женщине, которая его ненавидит?