Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard" - Страница 52

— Nehmen Sie Platz, Herr Tumanov, — сказал гость хорошо поставленным голосом. — Есть разговор. Я видеть ваши два шоу. И это очень плёхо, плёхо…

Что-то внутри меня оборвалось, радость угасла, и настроение вновь окрасилось в самые мрачные тона. Я решил, что это критик из «Берлинер Цайтунг» решил лично объяснить нам, почему мы такие плохие артисты.

— Ну мы непрофессиональные актёры, — стараясь сдержать досаду, сказал я со слабой улыбкой. — С кем имею честь говорить?

— Mein Name ist Manfred Wekwerth. Ich leite das Berliner Ensemble. Знать такой?

— Конечно. Театр, который основал сам Бертольд Брехт.

— Вот. И это плёхо, ваш спектакль здесь. А не в нашем театре. Это надо показать там. Unbedingt.

Я выдохнул облегчённо, но стараясь, чтобы Векверт этого не заметил.

— Мы не доросли до такого уровня, — усмехнулся я.

— Доросли. Я видеть два ваших представления. Вы удивить ваша импровизация. И ваши костюмы, пение. Das ist sehr gut. Это должно быть в театр Брехта. Я работать с ним. Думать, ваш спектакль понравился Брехту. Он ждать от театра именно это. Раскрепощённого отношения. Эксперимента, новизны, свежести. Незастывшая игра. И каждый актёр получать удовольствия от того, что он делает. Вы понимать?

— Это зависит ещё от руководства, которое пригласило нас на фестиваль Брехта.

— Нет проблем, — Векверт махнул рукой. — Декорации, костюмы, перевезти наш театр. Вы будете иметь гримёрная, техника.

— Я не знаю, как вас благодарить, Герр Векверт.

Я поразился, как судьба швыряет меня вверх-вниз. То поднимая на самую вершину, но роняя на самое дно. То вновь вытаскивая за волосы из болота, чтобы водрузить на пьедестал. Эти «качели» не давали мне расслабиться, возгордится собой.

— Значит, договорились, — он подал мне руку. — Завтра вы мочь репетировать наш театр. Потом ваше шоу. Вы бывать наш театр?

Я смотрел много раз спектакли в «Берлинер Ансамбль», но уже после объединения Германии, и этот режиссёр, Векверт, там не работал. Его обвинили в связях со Штази, и он был вынужден подать в отставку.

Пришлось соврать:

— Нет, пока не бывал. Но очень хочу увидеть. Много читал об этом.

Векверт улыбнулся, ему понравились мои слова. И кажется, он не услышал фальши.

Вернулся я в номер отеля в прекрасном расположении духа. Позвонила Эльза, рассыпалась в благодарностях, заставляя меня ощущать себя смущённым. И утром мы встретились в ресторане, и она предложила проехаться кое-куда.

Внизу на парковке нас ждал салатовый «Ситроен» Эльзы, вызывавший у меня неприятные воспоминания, которые я тут же отогнал.

— Ваш концерт пройдёт в Фридрихштадтпаласт, — сказала Эльза, когда я устроился рядом с ней на переднем сидении.

Я на миг потерял дар речи от ее слов. Концерт в знаменитом мюзикл-холле, откуда идут обычно трансляции балета ГДР, невероятного красочного шоу с длинноногими танцовщицами? И я — простой учитель буду там выступать? Я не мог поверить в это. Хотя перед глазами вспыхнул мой сон, где я танцевал с этими девицами с ногами от плеч. Но Эльза сказала таким тоном, словно что-то само собой разумеющееся.

— Может быть, лучше в этом театре Горького выступить. Все-таки привычнее, — пробормотал я.

Мы остановились на светофоре, и Эльза бросила на меня снисходительный взгляд:

— Олег, я поражаюсь. Столько достоинств и такая скромность. Почему?

— Наверно, потому что в детстве все успехи мои — победы в Олимпиадах, отличные оценки воспринимались, как что-то обязательное, а за любые промахи — ругали. Выработалась защитная реакция.

— Надо переучивать себя. Вы очень талантливый человек, у вас отличный голос.

Мы сразу свернули на другую улицу с Карл-Маркс-аллее, и судя по тому, что впереди я увидел роскошное старинное здание, отделанное красным кирпичом — Красную ратушу, ехали мы по Грунерштрассе, свернув как раз на Раутхаусштрассе, где это старинное сооружение и находилось. Проехали по широкому мосту, выехав на Дворцовую площадь, где справа остался массивный параллелепипед Дворца республики. И когда подъехали к очередному мосту через Шпрее, я уже увидел это здание МИД ГДР, белого цвета с фасадом, разделённым алюминиевыми планками на вертикали.

Рядом оказалась закрытая парковка, после проверки пропуска, нас пропустили. Машина съехала куда-то вниз. Оказавшись в длинном помещении с разнокалиберными машинами: легковыми и пикапами. Бетонный «мешок» без окон, потолок поддерживали столбы квадратного сечения. И я когда я вылез из машины сразу ощутил запах тления.

— Вот, Олег, здесь находятся списанные машины нашей дипмиссии. Можете выбрать любую. Это подарок от нас.

— Вы шутите, Эльза? Машина?

Она ничего не ответила, только вытащила бело-бордовую плоскую коробку с крупной надписью Cabinet, вытряхнув сигарету, прикурила от золотистой зажигалки, распространяя еле заметный мятный пряный аромат.

— Выбирайте, Олег.

Я прошёлся мимо ряда, выставленных здесь, и не нашёл ни одного «Трабанта» или «Лады», по большей части «Tatra», «Skoda», румынская «Dacia». Но когда дошёл до конца ряда, просто замер. Ноги приросли к бетонному полу.

Я увидел свою мечту «Форд Мустанг кобра», элегантный фастбэк, чёрный с золотыми полосами на капоте, крыше, багажнике и бортах, воздухозаборник на капоте, спойлер спереди и «утиный хвост» на багажнике, на черной решётке радиатора эмблема готовой к нападению кобры, «жалюзи» на задних боковых окнах.

— Я знала, что вы выберите эту машину, — ко мне подошла Эльза.

— Но это очень дорогая машина, — возразил я.

— Нет. Она списанная. Почти новая, никто не пользовался. Неудобная. Плохо управляемая, салон тесный.

— Но вам же не нужно на дачу возить всю семью.

— Семьи в ГДР большие, Олег. И дачи тоже есть. Хотите попробовать?

Она даже не поинтересовалась, есть ли у меня права. Просто вытащила из своей маленькой сумочки ключи и подала мне.

Когда я сел за руль, ощутил аромат дорогой кожи кресел, увидел «классическую» панель «мустанга» с алюминиевыми накладками, с тонким ободом рулевого колеса, отделанного под дерево. Завёл мотор, услышав невероятно ласкающую слух симфонию звуков, которые специалисты «Форда» подбирали специально для каждой страны с помощью труб разного сечения, клапанов. Случайно увидел об этом передачу, раньше не задумывался о том, почему у каждой тачки свой голос. Сейчас я слышал львиный рык, созданный для удовлетворения амбиций американцев. И внутри меня взорвался фонтан ликования, кажется, я никогда не ощущал себя таким счастливым.

Когда мы выехали по серпантину наверх, на набережную Шпрее, я спросил Эльзу:

— С какой скоростью я могу ехать?

— С любой, — просто ответила она. — Разумеется, насколько позволит ваш инстинкт самосохранения. У этой машины остались дипломатические номера. Нас будут пропускать везде, никто не посмеет остановить, наоборот, будут давать свободу.

И я позволил себе окунуться в вихрь наслаждения безумной скоростью по широченным бульварам Берлина. Рёв мотора рвал монотонность городского шума. Вибрация, проникающая сквозь асфальт, сквозь подошвы ботинок, заставляла дребезжать окна в домах, витрины магазинов, стёкла ближайших кафе. Мотор взвывал на пределе, переходя на октаву выше, когда я выкручивал руль, чтобы вписаться в резкий поворот вокруг Штраусбергер платц. И роскошные здания «сталинского ампира» сливались в единую серо-бежевую стену, смывая «архитектурные излишества».

Мимо пролетали то здания под старину, новодел, то обычные многоэтажки, словно мы через портал переносились с Эльзой в какой-нибудь «спальный» район Москвы. Жалобно тренькал трамвай, который уныло тащился по рельсам. Мы проскакивали мосты через Шпрее, я видел, как в калейдоскопе сменяющиеся ландшафты — то ряды нагих деревьев заслоняли обзор, то элегантно оформленные офисные здания. Везде я замечал великолепное покрытие улиц, лишь изредка нарушаемое паутинкой расходящихся трещинок. Визжали тормоза на резких поворотах или перед светофорами, перед которыми я все-таки останавливался, наблюдая как переключается красный человечек на зелёного, и обратно.