Назад в СССР: Классный руководитель. Том 4 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard" - Страница 25

— Да, я читал. Хорошая вещь.

— Я вот поставить ее хочу, — сказал Брутцер. — Как считаешь, имеет смысл?

— Не имеет, — ответил я. — Не дадут поставить. Не разрешат.

— А может тебе разрешат? А? Хорошая ведь вещь. Такая прямо за душу берет. А я бы помог.

— Не знаю, Эдуард. С Брехтом повезло, потому что у него юбилей. А эта повесть, она…

Я прекрасно знал, что сразу после публикации в «Дружбе народов» эта повесть была запрещена. Любимов, главный режиссёр Таганки, сумел поставить ее в 80-м, но затем ее сняли с репертуара. Хотя ничего особенного в ней не было, Трифонов не мог ничего рассказать о том, как высокопоставленных обитателей этого дома арестовывали и расстреливали. Он написал совсем о другом. О гнилом нутре интеллигенции, которая готова ради карьеры предать всё и всех. Откровенно говоря, эта вещь Трифонова мне не очень нравилась. Никогда не любил читать книги, где главный герой — подонок.

— Я понимаю, — Брутцер не стал настаивать. — Посмотри, вон там лежит пачка, что я взял у этого алкаша, может себе чего найдёшь.

— Сколько отдал за все?

— Червонец. Этот забулдыга так обрадовался, что ему теперь на три бутылки хватит, — Брутцер ухмыльнулся.

Я перебрал пачку книг и журналов, что Брутцер бросил на столике. Вытащил внушительный томик с суперобложкой песочного цвета, где было просто написано: «Из шести книг. Анна Ахматова». Издание аж 1940-го года. Перелистнул, и что-то внутри у меня дрогнуло. Что могло в этих стихах такого, что их запретили? Я этого никогда не понимал.

 — Что, Ахматову взял? — спросил Брутцер, увидев меня с книжкой.

— Ага, — отозвался я, увидев название «Сероглазый король», захлопнул, сел на полку и процитировал:

— Любимая вещь? — поинтересовался Брутцер.

— Да. А как мы будем это через таможню туда и обратно везти?

— Вопрос, конечно, интересный, — Брутцер отложил журнал, почесал себе лоб. — Нет, думаю, у них списка всей запрещёнки нет. Не Солженицын небось.

Он улёгся на полку, положив ногу на ногу, вновь увлёкся чтением, а я решил проверить, все ли мои питомцы на месте. Ксении я не нашёл, но, когда выглянул в окно, обнаружил девушку в компании Воронина. Они трогательно прощались на перроне. Слов, что они говорили друг другу, я слышать не мог, да и так было всё понятно. И кольнула ревность и зависть — ни одна женщина, которую я любил, не относилась ко мне с такой теплотой и нежностью.

Я спустился на перрон, и постоял в сторонке. Пока Ксения не обратила внимание. Наконец, последние объятья, Воронин сжал в своих ладонях лицо девушки, прикоснулся мягко губами и отстранился. И только тогда я подошёл к ним, мы пожали друг другу руки.

— Андрей, забираю у тебя твою пассию. Ненадолго.

— Понимаю, Олег Николаевич, — вздохнул он.

И мы с Ксенией отправились к входу. Проводник уже поджидал нас, собираясь убрать трап. Я помог девушке забраться по ступенькам, и сам заскочил в вагон. Протяжный прощальный гудок, поезд дёрнулся, и начал плавно набирать ход.

Уже приближалось время обеда, и, захватив талоны, я отправился в вагон-ресторан. Мы уже ехали по территории Польши, и вагоны ощутимо трясло, они ходили ходуном, словно пьяные. Меня мотало из стороны в сторону, и я боялся врезаться в дверь какого-нибудь купе, откуда бы вылез разъярённый пассажир. В окно я замечал, как расходятся и сходятся заснеженные железнодорожные пути, в тупиках ржавели брошенные тепловозы, вагоны. Удивительный бардак, даже на советских дорогах подобного я не видел.

Наконец, я добрался до ресторана, и стоило вступить внутрь, как меня объяло приятным теплом и ароматами хорошей кожи сидений, мебельного лака, вкусной еды, свежести накрахмаленных скатертей, что покрывали квадратные столики, стоящие между диванчиками, обтянутыми ярко-синей кожей. В углу вагона приметил наших «воспитателей», у них на столе стояла изящная бутылка марочного вина с эффектной этикеткой, несколько салатников, остатки вторых блюд. Когда я подошёл к стойке и подал лист с неразрезанными талонами на обед, то у буфетчицы — стройной девушки в синем форменном платье, с белым ажурным передником и косынкой в густых волосах, постриженных в аккуратное модельное каре, на лице не возникло ни недоумения, ни досады, мол, припёрлись тут нищеброды.

— Что будете брать? — спросила она с мягким акцентом.

Протянула меню. И я поразился не только разнообразию блюд, но и ценам, которые были раза в 2–3 выше, чем в обычной столовой, или даже в ресторане. Но переспрашивать, будет ли это бесплатно, не стал, лишь решил заказать всем украинского борща, мяса по-французски, салат из помидор и огурцов, чай и кофе.

— Хорошо, через полчаса всё будет готово, — вежливо ответила девушка, забирая мои талоны.

Когда вернулся в купе, Брутцер увлечённо читал ярко-красный потрёпанный томик, вверху корешка на чёрном фоне я узрел надпись: «Дюма».

— «Три мушкетёра» читаешь? — поинтересовался я, присев на свою полку.

— Ага. Это издание для библиотек, — объяснил Брутцер. — Первый том из собрания сочинений Дюма. Его даже в продажу не пускали. Только по библиотекам распространили. Представляешь? А этот алкаш спёр этот том, — он радостно, но коротко хохотнул. — А ты читал?

И едва не сказал, что перечитывал много раз, и не только «Три мушкетёров», но и все остальные романы Дюма, что издавались в Союзе. Но тогда покупали мы подписку за сданную макулатуру. Нужно было найти двадцать пять килограмм использованной бумаги, получить на пункте приёма маленькую марку за каждый том, наклеить на абонемент. И только потом обменять на подписку. Иногда люди тащили в пункт приёма внушительные кирпичи классиков марксизма-ленинизма. А это издание Дюма я видел впервые.

— Конечно, читал. Я ещё поставить хочу. Мюзикл.

Брутцер отложил книжку и, подняв одну бровь, воззрился на меня:

— Мюзикл? Это как?

— Я видел в театре музыкальную постановку, музыку написал Максим Дунаевский.

Естественно, не стал рассказывать, что о постановке этого мюзикла в питерском ТЮЗе я узнал лишь в постсоветское время. А сами песни смог услышать только в знаменитом фильме Юнгвальда-Хилькевича, который он только-только собрался снимать, телепремьера состоится лишь в конце 79-го года, перед самым новым годом.

— Максим?

— Это сын Исаака Дунаевского. Хороший композитор.

Брутцер удивлённо покачал головой. Естественно, о Максиме Дунаевском он понятия не имел. Помолчал, переваривая мои слова, но потом проронил:

— Ну может и неплохо будет. Ксения твоя будет Констанцию играть, а ты — Д’Артаньяна?

— Вот чего-чего, а играть я там не хочу. Найду, кто сыграет. Хотя… Вряд ли этот козел, новый директор, разрешит.

— Да ладно, не расклеивайся. Пойдём в ресторан, перекусим. А то скоро уже Тересполь, там паспортный контроль от поляков будет. А потом уже прямо до Берлина.

Я прошёлся по купе, вытащил всех ребят, и мы все вместе отправились в ресторан. Переступив порог, я заметил ту самую официантку, что принимала заказ. Увидев нашу шумную ораву, дружелюбно улыбнулась и произнесла, мягко выделяя «г», как «х»:

— Присаживайтесь, хгости дорогие, сейчас принесём вам покушать.

Когда я присел за отдельный столик, подошёл Брутцер и выставил две бутылки пива из тёмного стекла с надписью на этикетке «Köstritzer».