Системный Кузнец IX (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 4

Парень сделал небрежный жест в сторону моего живота.

— Это мёртвая ткань, Кай. Твоё тело само её создало. Пять лет назад, когда ты горел изнутри, организм решил: лучше глухая стена, чем дыра, через которую вытечет жизнь. Он замуровал вход в Котёл и теперь эта стена стала частью тебя. Тело не хочет её убирать — оно её защищает.

Я слушал его и понимал: он прав. Система называла это «стабильным барьером», а Алекс называл это «гранитной пробкой». Суть была одна — я заперт в собственном теле.

Повисла пауза. Только шум прибоя и далёкий стук молотка.

Я откинулся спиной на тёплую стену кузни и прикрыл глаза. Солнце грело лицо.

— Знаешь, Алекс… — произнёс медленно, взвешивая каждое слово. — Мне эта жизнь нравится.

Почувствовал, как он напрягся рядом, но не открыл глаз.

— Кузня. Море. Крючки для Марко, ножи для Марины. Ульф строгает своих рыбок и улыбается. Доменико рассказывает байки, в которые сам верит… Я здесь на своём месте. Первый раз за очень долгое время — просто на своём месте.

Открыл глаза и посмотрел на него.

— И иногда я думаю: а нужен ли мне этот последний процент? Может, так лучше? Может, это знак, что пора остановиться?

Говорил искренне — это не было кокетством или попыткой набить цену. Я действительно нашёл здесь покой, которого не знал ни в прошлой жизни, среди пожаров и сирен, ни в этой, среди монстров и интриг.

Алекс медленно повернул голову.

Его лицо исказилось — это не злость, а презрение.

— Ты себя обманываешь, — сказал тот тихо.

— Алекс…

— Заткнись и слушай, — оборвал он меня. Голос стал жёстким. — Пять лет. Пять лет я вливал в тебя зелья, от которых ты выл по ночам в соломенный тюфяк, чтобы не разбудить Ульфа. Пять лет каждое утро, в дождь и шторм, полз на эти хреновы скалы и дышал, хотя каждый вдох давался с болью. Пять лет ты жрал землю, чтобы восстановиться. И теперь, когда остался один шаг, ты говоришь мне «может не надо»?

Он сплюнул в пыль.

— Это не покой, о котором ты говоришь, Кай. Это страх.

Слово ударило больно.

— Ты боишься не боли, — продолжал Алекс, глядя мне в глаза. — Ты боишься того, что будет после. Потому что если пробка вылетит — поток хлынет. Сила вернётся, а с силой придётся считаться. Тебе придётся решать: кто ты? Кузнец, который делает крючки для тунца? Или тот, кто сжёг Мать Глубин?

Он подался вперёд, и его голос упал до шёпота:

— Ты боишься ответственности — решил, что проще быть никем в рыбацкой деревне, чем снова брать на себя тяжесть мира. Но ты — не просто кузнец, и ты это знаешь. Твоё тело это знает.

Я молчал. Глубоко внутри, в замурованном Нижнем Котле, что-то глухо ударило. Внутренний Горн отозвался на слова пульсацией. Боялся не силы, а того, что она разрушит этот солнечный мир, который построил, что снова придётся выбирать, кем или чем жертвовать. Что Ульф перестанет улыбаться.

— Что ты предлагаешь? — спросил хрипло.

Алекс отвернулся к морю. Вспышка гнева угасла, оставив привычную усталость.

— Нужен импульс, — сказал тот деловито. — Внешний удар Ци такой плотности, который пробьёт рубец, но не разорвёт каналы. Внешний, Кай — не изнутри. Это ювелирная работа. Нужен практик стадии Пробуждения — чем сильнее, тем лучше.

— Где я тебе найду Пробуждённого в этой дыре? — усмехнулся я. — Попрошу Доменико ударить веслом?

— В Мариспорте таких нет, — проигнорировал шутку Алекс. — На Иль-Ферро, может быть. Остров Кузнецов… там должны быть мастера, работающие с тонкими энергиями. Или…

Он вдруг замолчал. Оборвал фразу на полуслове, словно сболтнул лишнее.

— Или? — переспросил я.

Алекс покачал головой.

— Нет. Пока рано.

Он резко встал, подхватил свою сумку.

— Я ищу варианты. А ты… — парень посмотрел на меня сверху вниз, и во взгляде снова мелькнуло что-то похожее на жалость пополам с раздражением. — Ты продолжай делать свои крючки. Только не ври себе, что это твой предел.

Он развернулся и зашагал прочь по тропинке, ведущей к оливковой роще. Худая фигура в поношенной одежде, рыжие волосы, горящие на солнце. Уходил быстро, не оборачиваясь, как человек, который сказал всё, что хотел, и не ждёт ответа.

Я смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за деревьями.

«Или…»

Что он хотел сказать? У Алекса всегда был план Б, и обычно он был опасным, безумным и эффективным.

Посмотрел на свои руки — жилистые, загорелые, покрытые мелкими шрамами от окалины — руки кузнеца. Алекс прав. Я — бутылка с гранитной пробкой, и давление внутри растёт. Рано или поздно стекло не выдержит.

Вздохнул, поднимаясь с лавки. Солнце светило, море блестело, но покой ушёл. Мир вокруг, такой прочный и понятный пять минут назад, вдруг показался декорацией — тонкой ширмой, за которой ждал пожар.

— Кай? — голос Ульфа из глубины кузни звучал вопросительно. — Мы делаем скобы?

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Да, Ульф, — крикнул, шагая в тень мастерской. — Делаем скобы. Раздувай.

Я опустил инструмент на дубовую колоду, чувствуя, как гудят связки в предплечье — приятная усталость.

Солнце клонилось к закату. Косые лучи, налитые золотом, прорезали полумрак кузни, высвечивая в воздухе мириады пылинок. Пахло остывающим углём, раскалённым железом и, конечно, морем. Этот запах я переставал замечать днём, но к вечеру он всегда возвращался.

Ульф завозился в углу, с грохотом сбрасывая кожаные рукавицы на верстак.

Я обернулся. Великан стоял, переминаясь с ноги на ногу, и его лицо светилось предвкушением, которое бывает только у детей перед праздником.

— Ульф пойдёт, — прогудел он, пряча огромные ладони за спину, словно нашкодивший мальчишка. — Ульф обещал.

Я кивнул, вытирая руки ветошью.

— Иди, старина. Мы сегодня хорошо поработали.

— Рыба! — радостно возвестил он, тыча пальцем в сторону своей хижины. — Большая рыба. Ульф нашёл хороший кусок, гладкий. Пьетро завтра придёт, Ульф отдаст.

Парень развёл руки в стороны, показывая размер предполагаемого шедевра — сантиметров тридцать, не меньше.

— Пьетро будет доволен, — согласился я. — С плавниками?

— С плавниками! — Ульф важно кивнул. — И с хвостом. Как настоящая, только не мокрая.

Он подхватил свой нож для резьбы, завернутый в тряпицу, и шагнул к выходу. В дверном проёме его фигура заслонила свет, превратившись в могучий силуэт, но я знал: сейчас эти руки, способные гнуть подковы и дробить камень кувалдой, будут с нежностью снимать стружку с деревяшки, боясь сделать лишний надрез.

— Доброй ночи, Кай, — бросил старина через плечо и, насвистывая незатейливый мотив, зашагал вниз по тропе.

Я остался один.

Подошёл к бочке с чистой, питьевой водой. В ней плавал ковш, сделанный из выдолбленной тыквы — подарок Марины. Зачерпнул, жадно припал губами. Вода была тёплой, с металлическим привкусом.

Пьетро… Мысли сами вернулись к мальчишке. Сын погибшего рыбака — «Щепка», как звали его местные. Он прибился к кузне полгода назад — сначала просто сидел в тени навеса, сверкая глазёнками из-под шапки чёрных волос, потом стал таскать уголь.

Он напоминал мне Брика. Раньше стоило этой мысли появиться, как внутри начинало саднить. Память о вихрастом пареньке из Верескового Оплота, который так хотел стать охотником, но остался лежать в мёртвой деревне, была раной, которая не затягивалась годами, но под южным солнцем даже старые шрамы выцветали.

Я думал о мальчике спокойно. Пьетро был другим — Брик болтал без умолку, мечтал о подвигах и свершениях, а этот молчал, наблюдал, впитывал. Его вопросы были редкими, но били точно в цель: «А зачем второй нагрев, мастер?», «А почему масло, а не вода?». В нём была та же цепкость, тот же голод до нового, но без детской наивности.

«Хороший будет кузнец, — подумал я, выплескивая остатки воды из ковша себе на лицо и шею, смывая копоть и соль. — Если захочет.».

В груди разлилась спокойная уверенность в завтрашнем дне. Пьетро сегодня не пришел — его мать, вдова Клара, держала в строгости, отпуская к «северянину» только через день, когда были переделаны домашние дела. Значит, прибежит завтра, Ульф вручит ему свою рыбу, и мальчишка расплывётся в редкой улыбке, а потом снова сядет в угол, следить за огнём.