Системный Кузнец IX (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 29

Он провёл ладонью по лицу.

— Это не дружба, Кай — не думай. Это здравый смысл. Если я тебя обману один раз, то потеряю тебя навсегда. Я знаю твою породу — ты не простишь. А потерять такого специалиста, это как самому себе дно в лодке пробить. Я прохиндей, но не идиот.

Я откинулся назад, разрывая зрительный контакт — кажется, в словах была правда.

— Ладно, — кивнул. — Верю. Берусь. Что нужно — уже сказал: уксус, масло, соль, песок. Если принесёшь к полудню — к вечеру лодка будет чернее ночи.

Мы поднялись. Я взял лампу, провожая гостя к выходу.

Ночь встретила прохладой и россыпью звёзд, таких ярких, какие бывают только вдали от больших городов. Внизу чернела бухта, в которой отражались редкие огоньки рыбацких лодок, ушедших на ночной лов. Тишина стояла такая, что слышно было, как дышит море.

Ромуло шагнул за порог, но вдруг остановился. Помялся, глядя на носки дорогих сапог, потом обернулся ко мне. Лампа в моей руке осветила его лицо — непривычно серьёзное

— Кай… — мужик запнулся, подбирая слова. — Ты сказал там… что можешь уехать. К целителю.

— Да, — подтвердил я.

— Хреново будет, если ты уедешь, — буркнул тот, глядя куда-то мне за плечо. — Я это… расстроюсь.

Я удивлённо поднял бровь. От кого-кого, а от Краба сентиментальности не ожидал.

— Расстроишься? Ты?

— Ну да! — вдруг раздражённо бросил мужик. — Пять лет с тобой дела веду, привык. Ты нормальный. Не врёшь, не кидаешь, не пьёшь как свинья. Делаешь, что обещал. Таких тут… — он махнул рукой в сторону деревни, — … днём с огнём не сыщешь. Все либо жулики, либо дураки, либо трусы. А ты…

Он осёкся, шмыгнул носом и натянул привычную маску.

Я позволил себе лёгкую улыбку.

— Это не повод обманывать меня напоследок, Краб. Если я уеду — могу и не вернуться. А если потом узнаю, что ты меня подставил перед отъездом… у меня длинная память.

Ромуло фыркнул.

— Да понял я, понял. Не дурак. Всё, Мастер, до завтра — к полудню буду.

Мужик махнул рукой и быстро зашагал вниз по тропе, растворяясь в темноте, словно его и не было. Только хруст гравия под сапогами ещё какое-то время нарушал тишину.

Я остался стоять на пороге. Ветер шевелил пламя в лампе. Где-то внизу спала деревня, в которой прожил пять лет.

— Ещё одно дело, — прошептал я звёздам. — Ещё один долг этому месту.

Затем развернулся, шагнул внутрь и закрыл за собой дверь. Засов встал на место, отрезая меня от мира до утра.

День начался с ударов. Ритмичный звон молота о наковальню был единственной музыкой, которую я по-настоящему понимал. В полумраке кузни, пропитанном запахом раскалённого железа, время текло иначе — не минутами и часами, а остывающими заготовками.

Мы с Ульфом работали над старым якорем с баркаса Доменико. Железяка была древней, изъеденной солью, с глубокой трещиной в левой лапе — металл устал бороться с морем.

— Ещё жару, Ульф! — крикнул я, не оборачиваясь.

Великан налёг на рычаг мехов. Горн вздохнул, выплёвывая сноп оранжевых искр. Ульф работал с удивительной для его габаритов чуткостью — парень чувствовал дыхание огня так же, как я чувствовал структуру стали.

Выхватил щипцами раскалённую до вишнёвого свечения лапу якоря и уложил на наковальню.

Перед глазами привычно мигнуло окно.

[Объект: Корабельный якорь (повреждённый)]

[Материал: Низкоуглеродистое железо (старое, множественные каверны)]

[Дефект: Усталостная трещина глубиной 40 мм.]

[Рекомендация: Кузнечная сварка с использованием буры. Проковка для уплотнения зерна.]

— Сыпь! — скомандовал я.

Ульф, уже державший наготове банку, ловко сыпанул щепотку белого порошка в раскалённый зев трещины. Бура зашипела, расплавляясь и растекаясь, выедая ржавчину и окалину.

— Бьём!

Мой ручник звякнул, указывая место. Секунду спустя Ульф опустил кувалду.

БАМ.

Металл податливо сплющился, края трещины сошлись.

— Ещё!

БАМ.

Я поворачивал деталь, Ульф бил — точно и мощно. В этом ритме не было места тревоге, но стоило закончить и опустить якорь в бочку с маслом, как мысли вернулись.

Вытер пот со лба. Полдень — солнце уже жарит вовсю, а вестей всё нет.

Ни Брока, обещавшего вернуться «скорее», ни Ромуло с его новостями из Мариспорта и сырьем для работы над деталями лодки. Эта тишина раздражала. Чувствовал себя как тот якорь — вроде бы починен и готов к службе, но всё ещё лежу на берегу, пока другие уходят в море. Каждый час ожидания казался украденным.

Ульф отложил кувалду и потянулся за ковшом с водой.

— Хорошо вышло, Кай, — прогудел он, довольно оглядывая остывающую железку. — Крепко. Доменико рад будет.

— Будет, — кивнул, рассеянно глядя на входной проём, за которым слепило южное солнце. — Если сегодня заберёт…

Внезапно с тропы донеслись шаги — неторопливые и шаркающие. Тень упала на порог, заслоняя свет.

В дверном проёме стоял Тито. Лицо серое, под глазами залегли тени. На нём была мятая рубаха, а шея замотана толстым слоем льняных тряпок. Кузнец опирался на сучковатую палку, перенося вес с больной ноги.

Ульф, увидев гостя, расплылся в улыбке, совершенно не считывая напряжения момента.

— Тито! — радостно гаркнул великан. — Тито поправился! Ульф рад! Ты ходишь!

Старик поморщился, словно от зубной боли.

— Чему радоваться-то, дубина стоеросовая? — прохрипел он. Голос звучал сипло, с присвистом. — Лучше б сдох, как и рассчитывал… Меньше сраму было бы.

Мужик сплюнул на пол устало.

Я медленно снял фартук и бросил на верстак. Внутри шевельнулось глухое раздражение. Меньше всего хотелось тратить время на светские беседы с человеком, который пять лет отравлял мне жизнь, а теперь притащился сюда, едва встав с постели.

— Чем обязан? — спросил холодно, не делая шага навстречу. — Если ругаться — сил у тебя маловато.

Тито поднял на меня взгляд. В покрасневших глазах не было ненависти, только какая-то вымученная решимость — переступил с ноги на ногу, опираясь на посох, и тяжело вздохнул, отчего повязка на шее натянулась.

— Поговорить надо, — выдавил кузнец с трудом. — Не здесь — на воздухе. Здесь… дымом воняет. Дышать тяжко.

Он развернулся, шатаясь, и заковылял обратно на улицу, под навес.

Я переглянулся с Ульфом. Великан недоумённо хлопал глазами, переводя взгляд с меня на удаляющуюся спину старика.

— Держи жар, — бросил напарнику. — Я скоро.

Вытерев руки, шагнул из полумрака кузни на яркий свет, щурясь от солнца. Что-то подсказывало — разговор предстоял неприятный.

Под навесом ветер с моря трепал край парусины, натянутой над верстаком для готовых изделий, и этот звук был единственным, что нарушало тишину в первые секунды.

Тито уже сидел на деревянной лавке, опираясь на посох обеими руками. Дыхание вырывалось со свистом, словно из пробитых мехов. Я остановился в двух шагах, скрестив руки на груди. Старик щурился от яркого света, бьющего с моря и выглядел жалко — не так, как выглядит побеждённый враг, а как сломанный инструмент, который уже не починить. Серый цвет лица, впалые щёки, тряпка на шее…

— Ну? — спросил я, не скрывая нетерпения. — Я слушаю. У меня работа стоит.

Тито не поднял головы. Смотрел на сапоги, покрытые дорожной пылью.

— Я видел цепь, — прохрипел он. — Бартоло говорит — лучшая моя работа за последние годы. Даже клеймо моё стоит — кривое, как надо…

Кузнец замолчал, набирая воздух.

— Ты меня подставил, северянин, — выплюнул тот наконец, вскинув голову. В мутных глазах блеснула злость. — Ты и этот твой ручной медведь.

— Подставил? — переспросил холодно, делая шаг ближе. — Ты так это называешь?

— А как ещё⁈ — Тито попытался повысить голос, но сорвался на кашель — ударил себя кулаком в грудь, лицо пошло красными пятнами. — Сделали из меня посмешище! Я хотел уйти… хотел всё закончить. А вы? Вылезли со своим благородством! Теперь вся деревня славит мастера Тито, который, видите ли, превозмог беды ради колодца! А Тито в петле болтался, пока вы там молотами стучали!