Системный Кузнец IX (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 13

Опустился на табурет, не разуваясь. Просто сидел, глядя на дрожащий язычок пламени, и слушал, как кровь шумит в ушах, смешиваясь с далёким рокотом прибоя.

Сон не шёл. Мысли, которые я пытался утопить в вине, всплыли, стоило остаться одному, и теперь кружились в голове водоворотом.

Слова Брока звучали в ушах, словно тот всё ещё стоял рядом:

«Долго ещё собираешься жопу тут отсиживать?»

«Я снова на своём месте. Я снова охотник».

«Ощущение масштаба… Ощущение огромного пути впереди».

Я встал и прошёлся по комнате — два шага до стены, два обратно. Тесно. Внезапно стены дома показались клеткой, хотя я строил их своими руками, чтобы защититься от бурь.

Брок спросил меня: «Хочешь ли ты?» И он спрашивал так, будто ответ был очевиден, будто я просто трушу произнести его вслух. Но что, если тот прав?

Мой взгляд скользнул по стене и зацепился за тесак, висящий на гвозде — простой кусок стали. Никаких рун, никакой «Звёздной Крови», никакого величия. Инструмент для выживания.

Я смотрел на лезвие, бликующее в полумраке, и вдруг реальность дрогнула.

Перед глазами вспыхнула картинка.Тот самый сон, который снился мне в первые дни после того, как впал в кому на стене, после победы над Матерью Глубин.

Передо мной стояла Наковальня размером с гору. И Молот, каждый удар которого высекал искры величиной с горящие звёзды.

БУМ!

Звук удара отдавался в костях.

Я смотрел на него во сне и знал — с той уверенностью, какая бывает только в кошмарах: этот великан куёт не мечи, а куёт души. Он создаёт практиков стадии Перерождения — конечную, недостижимую цель любого, кто встал на Путь. Он переплавляет смертную плоть в вечность.

В том сне я был крошечным, как песчинка, но меня тянуло к этому жару. Тянуло лечь на наковальню, позволить Молоту ударить, чтобы переродиться, чтобы стать чем-то большим, чем просто человек из мяса и костей.

Видение погасло так же быстро, как появилось, но эхо того удара осталось висеть в тишине комнаты — внизу живота что-то отозвалось. «Внутренний Горн» вдруг толкнул, словно зверь, который годами спал в тесной норе, вдруг почуял запах свободы и потянулся, упираясь хребтом в потолок.

Перед глазами мигнуло системное сообщение:

[Зафиксирована активность в области Нижнего Котла.]

[Статус барьера: без изменений.]

[Давление: повышено.]

Смотрел на него и чувствовал странную смесь тревоги и… голода.

Пять лет убеждал себя, что мне это не нужно. Что покой и простая работа — это и есть счастье. Но почему тогда при слове «масштаб» у меня перехватывает дыхание? Почему этот сон о Великом Кузнеце заставляет сердце биться так, будто оно хочет проломить рёбра?

Снова сел, обхватив голову руками.

Может я всё это время врал себе? Может, эти пять лет в Бухте Солёного Ветра были не финалом, а просто привалом, который теперь подошёл к концу?

Или нужно просто принять судьбу такой, какая она есть, и посмотреть, что будет дальше?

Мысль, которая постучалась ко мне на берегу, теперь обрела форму.

«А что, если не нужно выбирать?»

Я поднял голову, глядя в темноту угла.

Что, если с обретением силы… этот дом никуда не исчезнет?

Ульф будет здесь, в своей хижине, вырезать рыбок. Пьетро будет прибегать по утрам. Марина будет печь пироги и ругать пьяниц. Море останется на месте. Скалы никуда не денутся. Я смогу остаться здесь, но буду другим — не беглецом, прячущимся от собственной тени, а Мастером, который выбрал свой дом.

Внутренний голос тут же шепнул: «Разве человек с силой может жить просто? Разве сила не притягивает беду, как магнит железные опилки? Вспомни Чёрный Замок. Вспомни Йорна. Вспомни, чем ты платил за каждый шаг вверх».

Я не ответил этому голосу — не было ответа. Просто ужасно устал — битва с самим собой вымотала больше, чем день у горна. Поднялся, задул лампу. Комната погрузилась в мягкую темноту, разбавленную светом звёзд из окна. Скинув сапоги, повалился на узкую лежанку. Тело было тяжёлым, но разум перестал метаться.

Завтра я дам Броку ответ.

Закрыл глаза, и последнее, о чём подумал перед тем, как провалиться в сон, не о столичных гостях и не о монстрах из глубин, а о том, что море за окном дышит так ровно и спокойно, словно знает: всё будет так, как должно быть.

Перестал сопротивляться течению.

Утренняя медитация на Скалах Молчания прошла спокойно. Внутренний Горн, бушевавший ночью, затих, или я просто научился не замечать его глухую пульсацию.

Солнце поднялось над морем, заливая бухту, но жара ещё не навалилась. Воздух был свеж и прозрачен, пах солью и мокрым камнем. Где-то внизу, у причала, перекрикивались рыбаки, готовя лодки к выходу, скрипели уключины, хлопала парусина.

Я спускался по тропе к кузне, чувствуя в теле приятную лёгкость. Мысли о Броке, о Левиафане, о выборе, который предстояло сделать сегодня, отступили на задний план. Когда вышел на площадку перед «Солёным Молотом», замер — картина была настолько мирной, что хотелось сохранить её в памяти.

По утоптанной земле перед навесом бегал Пьетро. Штаны закатаны до колен, босые пятки сверкают, вихры торчат во все стороны. В руках держит деревянную рыбку и плывет ею по воздуху, заставляя нырять и выпрыгивать, изображая морскую погоню.

Рядом стоял Ульф — огромный, бронзовый от загара, в расстёгнутой на груди рубахе — хлопал в ладоши-лопаты и смеялся, как счастливый ребёнок.

— Быстрая рыбка! — гудел он, сияя улыбкой, от которой топорщились выгоревшие усы. — Улетай, рыбка! Большая акула не поймает!

Я стоял в тени скалы, не спеша выходить на свет, и смотрел. В этом моменте было столько простой радости, что сердце щемило. Вот он — мир, который я боялся потерять.

Наконец, шагнул вперёд, и гравий хрустнул под сапогом.

Пьетро замер, увидев меня, и тут же бросился навстречу, прижимая к груди сокровище.

— Мастер Кай! Мастер Кай! — закричал мальчик, глаза горели восторгом. — Смотрите, что дядя Ульф сделал!

Пьетро протянул фигурку. Я взял её в руки, поворачивая на свету.

Ульф превзошёл сам себя. Плавные линии тела — рука резчика не дрогнула ни разу. Текстура чешуи была передана мелкими насечками, нанесёнными с ювелирной точностью. Глаза — две аккуратные точки, выжженные раскалённым гвоздём, казались живыми. Дерево было отполировано до блеска и пропитано маслом.

В этой рыбке была душа.

— Отличная работа, старина, — сказал я тепло, возвращая игрушку мальчику и поворачиваясь к великану. — Ты растёшь, Ульф. Рука стала твёрже камня. Скоро твоих рыбок начнёт скупать этот хитрый лис Сальери для детей столичных богачей — озолотишься.

Ульф перестал улыбаться и серьёзно покачал головой.

— Ульф не хочет, чтобы покупали, — пророкотал басом. — Ульф хочет дарить. Пьетро рад — Ульф рад. Деньги — железо. Радость — тепло.

Я усмехнулся.

— Кто бы сомневался, дружище.

Перевёл взгляд на мальчика — тот прижимал рыбку к груди, словно награду, но смотрел на меня с ожиданием.

— Ты сегодня с нами весь день, Щепка? — спросил я.

Пьетро выпрямился, расправив худые плечи.

— Да, мастер! — выпалил тот гордо. — Мать отпустила на весь день!

Он оглянулся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и понизил голос до шёпота.

— О вас там, в деревне, много говорят, мастер Кай… Будто бы даже тот столичный господин в шёлковой куртке вас заметил. Говорят, большие люди вами интересуются. Мать теперь сказала: «Иди, Пьетро, смотри в оба и учись. Может, и выбьешься в люди при таком мастере». Она хочет, чтобы я был вашим подмастерьем. По-настоящему.

Я почувствовал лёгкий укол тревоги. Слухи — как вода, просачиваются везде. Столичный гость, его интерес — всё это начало обрастать легендами. Это опасно.

Но я посмотрел в сияющие глаза мальчишки и понял: не могу его разочаровать.

Опустился на одно колено, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.

— Слушай меня, Щепка, — сказал серьёзно, глядя в глаза. — Люди любят болтать, у них языки без костей. Столичный человек меня не замечал, это всё ерунда и глупости. Он даже не видел ни одной моей работы, кроме того ножа, которым Марина режет хлеб. Да и то, он наверняка не знает, что этот нож мой.