Системный Кузнец VIII (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 19

Я мрачно усмехнулся — в этой грубой песне было больше правды жизни, чем во всех героических балладах.

— Спасибо, Брок, — сказал я. — Очень… жизнеутверждающе. Умеешь ты подбодрить умирающего.

— А то! — фыркнул охотник, не оборачиваясь. — Это чтоб ты понимал: говорить «хорошо» и делать «хорошо» — две большие разницы. Оптимизм — это приправа, Кай, а не основное блюдо. На одном оптимизме далеко не уедешь, ноги протянешь.

— Я понял намёк.

— Вот и славно. А теперь спи — тебе силы копить надо, а не байки слушать. Путь неблизкий.

Следующие два дня слились в долгую серую полосу. Дорога и вправду была мёртвой — мы ехали часами, и пейзаж за бортом почти не менялся: пологие холмы, поросшие чахлым лесом, заброшенные поля, заросшие бурьяном, да редкие остовы, торчащие из земли.

Погода испортилась к вечеру первого дня. Солнце, дарившее тепло, затянуло пеленой туч. Пошёл противный дождь со снегом, превративший и без того разбитую колею в грязное месиво. Черныш шёл тяжело, по брюхо в грязи, повозку трясло и мотало. Каждая кочка отдавалась вспышкой боли. Яд, сдерживаемый травами, не сдавался — вёл партизанскую войну. Меня то бросало в жар так, что я сбрасывал тулуп, то колотило от озноба так, что зубы выбивали дробь, пугая Ульфа.

Ночью останавливались на короткие привалы — ровно настолько, чтобы дать передышку коню. Брок разводил маленький костёр, кипятил воду, менял повязки на моих укусах. Чернота вокруг ранок расползлась, кожа стала натянутой, вены на руке вздулись. Брок хмурился, глядя на это, но молчал. Я почти не спал. Стоило закрыть глаза, как возвращался кошмар — снова стоял на белом песке и смотрел, как уплывает дымящий пароход, унося прошлую жизнь.

Второй день был хуже. Туман опустился на землю — мир сузился до размеров повозки. Голова кружилась постоянно, реальность начала плыть. Я сидел, привалившись к боку Ульфа, и считал вдохи.

«Ещё шаг. Ещё оборот колеса. Ты — механизм. Механизм работает, пока есть топливо.».

К вечеру второго дня местность начала меняться — лес отступил, уступая место пустошам. Вдоль дороги стали попадаться знаки человеческого присутствия — покосившиеся изгороди, полусгнивший мост через ручей, указательный столб с нечитаемыми надписями.

— Близко, — прокаркал Брок, всматриваясь в муть.

Ночь провели в тревожном полусне, не разводя огня, а наутро третьего дня, когда сырой рассвет только начал появляться сквозь туман, Брок вдруг натянул поводья.

— Тпр-р-ру!

Повозка остановилась.

— Приехали, — выдохнул охотник. — Вот он. Костяной Яр, или Костяной Двор, или Бор или… Короче ты понял.

Я приподнялся на локтях, щурясь в пелену — серое марево, похожее на скисшее молоко, отступало, открывая взору то, что пряталось в низине. Сначала силуэты — коньки крыш, зубья покосившегося частокола. Затем туман порвался, и деревня предстала во всей угрюмой красе.

— Есть, — выдохнул я с облегчением. — Не мираж.

Домов было немало — сотня, может, больше. Добротные срубы из потемневшего дерева, покрытые дранкой и мхом. Огороды, хоть и пустые сейчас, выглядели ухоженными — в центре угадывалась площадь с колодцем и коновязью. Нормальная, крепкая деревня.

Вот только что-то с ней было не так — неправильность давила, заставляла кожу покрываться мурашками. Мы въехали в неё, и я с удивлением понял, что частокола здесь нет. Копыта Черныша застучали по твёрдой земле главной улицы.

— Тпр-р-ру… потише, — прошептал Брок, натягивая вожжи.

Вокруг стояла звенящая тишина. Было утро, солнце должно было подняться над холмами, разгоняя тьму — в любой другой деревне в этот час жизнь била бы ключом: орали бы петухи, брехали собаки, мычали коровы, которых гонят на выпас. Стучали бы вёдра, скрипели колодезные журавли, перекликались бабы.

Здесь не было ни звука. Окна домов с закрытыми ставнями, из труб не шёл дым. Ульф, сидевший рядом, втянул голову в плечи, пытаясь стать меньше.

— Ульфу здесь не нравится, — пророкотал детина тихо. — Тихо. Как в плохом месте. Как там, где Брик спит.

— Странно это… — пробормотал Брок, вертя головой по сторонам. Рука его легла на рукоять топора.

— Что именно? — спросил, хотя и сам чувствовал холод в животе.

— Всё, — отрезал охотник. — Деревня будто вымерла, но не брошена.

Я окинул взглядом ближайший дом — дверь на месте, не выбита, на крыльце нет следов борьбы, крови, нет копоти от пожара. Забор целый — не похоже на налёт разбойников или прорыв тварей. Если бы здесь прошла беда, остались бы шрамы, а тут просто… пустота — будто люди растворились в тумане.

— Если бы было нападение, мы бы видели, — озвучил я свои мысли — Дома целы.

— Верно мыслишь, — кивнул Брок, не убирая руки с оружия. — Жива деревня. Просто попряталась.

— От чего?

Охотник помолчал, разглядывая пустую улицу.

— Или от кого.

Мы медленно катились к центру — скрип колёс кажется оглушительным. Я посмотрел на холм, который нависал над деревней с севера — вершина скрывалась в тумане.

— Брок, — спросил, чувствуя, как ворочается предчувствие. — Почему это место называют Костяной Яр? Или Костяной Двор? Короче почему Костяной⁇

Охотник дёрнул щекой — остановил повозку возле коновязи в центре площади, но слезать не спешил.

— Потому что тут кладбище особое, — ответил тот неохотно. — Старое — ещё с Эпохи Хаоса осталось. Древнее, как дерьмо мамонта.

Он кивнул в сторону того самого холма в тумане.

— Там цзянши лежат.

Слово было незнакомым.

— Цзянши? — переспросил я.

Брок повернулся ко мне — в глазах увидел тень тревоги, которая редко посещала бывалого охотника.

— Прыгающие мертвецы. Ты что, парень, сказок в детстве не слушал? Или тебя в Оплоте только молот держать учили?

Он сплюнул за борт.

— Это трупы, Кай — те, что не упокоились. Тело сдохло, душа улетела, а каналы остались открытыми. Они продолжают втягивать Ци из земли, из воздуха. Мёртвая плоть, движимая голодом к энергии. Живой голод в мёртвом теле.

У меня по спине побежали мурашки.

— Зомби? — вырвалось слово из прошлого мира.

— Кого? — не понял Брок. — Цзянши. Твари жёсткие, как камень. Руками ворота ломают. Крови не пьют, но высасывают Ци из живого так, что от человека одна сухая шкурка остаётся.

Он заметил, как я побледнел, и криво усмехнулся.

— Да не трясись ты — они заперты. Давным-давно, ещё когда прадеды пешком под стол ходили, маги из Столицы окружили тот могильник Рунным Барьером. Эти твари не могут выйти за черту. Сидят там, на холме, в своём загоне.

— И люди тут живут… — я обвёл взглядом окна домов. — Рядом с этим?

— А чего им не жить? — Брок пожал плечами, слезая с козел и начиная разминать спину. — Цзянши — это товар, парень. Дорогой товар.

— Товар?

— Ну да. Столичные алхимики за свежего прыгуна платят золотом. Им интересно: как это мёртвое тело Ци копит, как не разлагается. Вечная жизнь, посмертная культивация и всякая такая муть учёная. Вот местные мужики и промышляют. Ловят одного, вяжут рунными цепями, пакуют в короб — и караваном в Столицу.

Охотник посмотрел на пустую площадь и скривился.

— Я б рядом с такой дрянью жить не стал, конечно. Чревато. Но человек — тварь такая, ко всему привыкает, лишь бы монета звенела.

Слушал его, и вдруг в голове что-то щёлкнуло — память Кая.

Голос отца всплыл из глубин подсознания. Мы сидим у костра, я ещё совсем ребёнок…

«Не все уходят за Грань, сынок. Бывают звери и люди, что застревают. Голод держит их здесь — они не злые и не добрые. Они просто кувшины, которые хотят наполниться. Опасные, да, но это просто часть леса».

Воспоминание немного успокоило стук сердца. Арвальд говорил о них спокойно, без ужаса — просто ещё одна угроза мира, как лавина или медведь-шатун.

«Отец знал, — подумал я. — Значит, это не бред, а реальность».

Но другая моя часть — та, что помнила метро, интернет и горячую воду из крана — выла от ужаса. Мёртвые, которые ходят и прыгают.