Шеф с системой. Экспансия (СИ) - "Afael" - Страница 12

— Война, — повторил Матвей. — Настоящая война, Саша?

— Настоящая, Матвей. Только без мечей. Мы будем воевать едой.

Гриша снова дёрнул Варю за рукав.

— А едой — это как?

Варя открыла рот, чтобы велеть ему замолчать, но я поднял руку.

— Хороший вопрос, Гриша. Смотри, — я присел перед ним на корточки. — Есть плохие люди, которые хотят, чтобы мы ушли из Слободки. Чтобы наш дом снесли, а нас выгнали. Мы им мешаем.

— Почему?

— Потому что мы кормим людей вкусной едой, а они — плохой. Люди идут к нам, а не к ним. Им это не нравится.

— И что мы будем делать?

— Кормить ещё больше людей. Так много, что плохие люди разорятся и уйдут сами.

Гриша нахмурился, переваривая услышанное. Потом его лицо просветлело.

— А, понял. Мы их едой победим!

— Именно так.

— Ура!

Маша шикнула на него, но слишком поздно — Петька и Сенька подхватили крик, и через секунду вся комната гудела от детского восторга. Варя пыталась их угомонить, Ярослав хохотал, Тимка улыбался впервые за весь день.

Я смотрел на своих людей, свою семью, которую собрал из осколков и обломков — и чувствовал, как в груди разливается тепло от чего-то, чему я не знал названия.

Мы справимся. Обязательно справимся.

В этот момент в дверь громко постучали

Все замолчали. Федька открыл и тут же отступил на шаг.

На пороге стоял человек в форменном кафтане городской Управы. За его спиной маячили двое в плащах, но внутрь они не совались, остались во дворе.

— Боярин Веверин здесь проживает? — спросил человек, и голос у него был такой, каким зачитывают указы на площади.

— Здесь, — я вышел вперёд. — Я Веверин.

Человек окинул меня взглядом и склонил голову. Не глубоко, но с уважением.

— Вестник Управы. По поручению его милости посадника Михаила Игнатьевича.

Он достал из сумки на боку свиток, перевязанный лентой и скреплённый тяжёлой восковой печатью. Я знал эту печать — герб города, который ставился только на самых важных документах.

— Велено передать лично в руки, — сказал вестник. — И дождаться ответа, если таковой будет.

Я принял свиток. В комнате стояла такая тишина, что я слышал, как Гриша сопит, пытаясь разглядеть из-за Вариной юбки, что происходит.

Сломал печать, развернул свиток.

Писал сам Михаил Игнатьевич.

'Александр!

Пишу Вам лично, без посредников, ибо дело того требует.

Вчерашний вечер стал для меня откровением. Я, в который раз, увидел мастера, равного которому не встречал за все свои годы. Ваши блюда — это искусство, которое заслуживает признания и защиты.

Перехожу к делу.

Вопрос о сносе Слободки более не стоит. Я отдал распоряжение прекратить все работы по подготовке и отозвать бумаги из канцелярии. Район останется на своём месте.

Более того. В течение недели будут готовы документы о придании Слободке статуса торгово-ремесленного поселения под протекцией посадника. Это означает: особый налоговый режим и право на собственную стражу в пределах района. Подробности обсудим при встрече.

Жду Вас в Управе через три дня, в полдень. Есть о чём поговорить.

С уважением, Михаил Игнатьевич, посадник Вольного града'

Я перечитал письмо дважды. Потом трижды. Буквы не изменились.

— Боярин? — вестник ждал ответа. — Что передать его милости?

— Передай, что буду. В полдень, через три дня.

Вестник кивнул, развернулся и вышел. Федька закрыл за ним дверь, и в комнате снова стало тихо.

Все смотрели на меня. Варя, Ярослав, Тимка, Матвей, дети — все ждали, затаив дыхание.

— Саша, — Варя первой не выдержала. — Что там? Что написано?

Я протянул ей свиток. Она взяла его дрожащими руками, начала читать — сначала про себя, потом вслух, сбиваясь на сложных словах. Когда дошла до места про снос — остановилась.

— Не будет сноса, — сказала она, и голос её сломался. — Саша, тут написано… не будет сноса. Слободка останется.

— Останется.

— И ещё какой-то статус… торгово-ремесленное…

— Это значит, что нас теперь защищает закон. Гильдия не сможет просто так прийти и выгнать нас. Посадник на нашей стороне.

Варя выронила свиток и закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.

— Варя? — Гриша испугался. — Варя, ты чего? Что случилось?

— Ничего, — она отняла руки от лица, и я увидел, что она смеётся и плачет одновременно. — Ничего плохого, Гришенька. Это хорошие слёзы. Очень хорошие.

Гриша всё равно не понял, но обнял её за ногу и прижался к ней.

Ярослав взял свиток с пола, пробежал глазами.

— Ну Сашка, — сказал он с уважением. — Ну ты даёшь. За один вечер — деньги, связи и защиту посадника. Кто-нибудь другой на это годы бы потратил.

— Это только начало, — ответил я.

— Знаю, но начало — чертовски хорошее.

Я посмотрел на своих домашних, которые переглядывались со смесью восторга, шока и надежды. На детей, которые не до конца понимали, что произошло, но чувствовали, что случилось что-то важное.

Слободка стоит. Деньги есть.

Теперь можно и с Белозеровым потягаться.

Глава 6

Проснулся я раньше всех.

За окном было еще темно, но сон ушёл, и возвращаться не собирался. Я лежал в темноте, прислушиваясь к ощущениям в теле.

Плечо не горело.

Вчера вечером, когда ложился, рана ещё ныла, а сейчас — тишина. Воспаление явно ушло. Я осторожно размотал повязку и пощупал. Края раны стянулись, краснота спала, жара нет. Глеб Дмитриевич обещал две недели постельного режима. Прошло всего ничего и я уже мог двигать рукой без желания выть на луну.

Отвар сработал. Не чудо, но хорошее подспорье.

Встал, оделся, вышел в общую комнату.

Тишина. Дети ещё спали. Я прошёл на кухню, стараясь не шуметь. Развёл огонь в печи, поставил воду, достал крупу и принялся варить кашу. Пока варилась, прикидывал в голове, что предстоит сделать.

Первое — нужна реклама. Картинка с пиццей, короткий текст, меню и что надо сделать, чтобы у вас приняли заказ.

Второе — курьеры. Угрюмый обещал привести своих к полудню, Щука — своих. Двадцать человек для начала. Одеть, обучить, раздать короба.

И третье — объявление. Вчера пришло письмо от посадника, но Слободка об этом ещё не знает. Люди до сих пор живут в страхе, что их дома снесут. Сегодня я соберу народ и скажу им правду. Пусть знают — мы победили. Слободка стоит и будет стоять.

Каша забулькала. Я помешал, попробовал, снял с огня, разложил по мискам.

— Матвей, — позвал негромко, поднявшись на второй этаж. — Тимка. Подъём.

Матвей проснулся сразу — дёрнулся, сел, заморгал. Тимка заворочался, пробормотал что-то невнятное, но через минуту тоже сполз с кровати.

— Умываться, потом есть, — сказал я. — Выходим через полчаса.

Они не спрашивали куда — привыкли, что я объясняю по дороге. Умылись водой из бочки, сели за стол. Я поставил перед ними миски с кашей, себе взял третью.

— Саша, — Матвей первым нарушил молчание. — Куда сегодня?

— В город. Искать художника.

— Художника? — Тимка поднял голову.

— Нам нужны листовки. Картинки с нашей едой, чтобы люди смотрели и слюной давились. Знаете таких мастеров?

Тимка задумался.

— Есть один, — сказал он. — Аристарх Вениаминович, на Торговой стороне. Вывески рисует для богатых лавок, гербы всякие. Говорят, лучший в городе.

— Дорогой небось, — хмыкнул Матвей.

— Деньги есть, — ответил я. — Вот к нему и пойдём.

Варя проснулась, когда мы собирались выходить. Спустилась сонная, растрёпанная.

— Куда?

— Дела. К обеду вернусь. Скажи Угрюмому пусть народ на площади соберет. Буду говорить про снос.

Она сразу проснулась окончательно.

— Скажешь им?

— Скажу. Пусть знают, что бояться больше нечего.

Варя кивнула, и в глазах её мелькнуло что-то тёплое.

— Иди. Я всё сделаю.

Я накинул тулуп, проверил кошель на поясе и вышел во двор. Матвей и Тимка — следом.