Саломея - Ермолович Елена Леонидовна - Страница 32

— Уж продулся, мажору одному, мелкая пакость, — усмехнулась Дашута. — Горе свое заливает. Пойдём, провожу тебя.

Лихой карла Федот сидел в отдельном кабинете — в углу, отгороженном шторами — на коленях высоченной и толстой непотребной девки. Цандер сунулся за шторку и девку шуганул — пока не поздно. Карла уставился на него возмущённо, был он в маске, неизвестно, что подобным образом надеялся скрыть.

— Только что добрая дева собралась пожалеть меня, несчастного, — и ты, стручок немецкий, гонишь её прочь! — разразился Федот гневной речью.

— Я тебя пожалею, — пообещал Цандер и тут же уточнил: — Но не так, как она.

Цандер уселся на койку, где прежде сидела изгнанная девица, и бесцеремонно усадил лёгкого Федота на своё колено.

— Много долгов у тебя, греховодник?

Федот прошептал ему на ухо сумму, и глаза Плаксина округлились.

— Небось маму родную продашь, чтоб рассчитаться? — спросил он.

— Продам, — смиренно сознался карла. — Патрона продал — и маму продам. Пей мою кровь, Цандер.

— Ты мне нужен разве что как Вергилий, — отвечал Плаксин, но собеседник его не понял, и Цандер пояснил: — В доме хозяина твоего живет один франт, дворецкий князя, калмык Базиль. Вот его-то мне и надо. Сосватай мне с ним приватную беседу — здесь или в манеже. И считай, что не должен ты никому ничего.

— Базилька с нами не говорит, — вздохнул Федот. — Базилька с нами, дворовыми, в одном поле и срать не сядет. Он хозяйская игрушка, а с нами — два слова через губу. Не дастся он или хозяину сразу же заложит. И не проси, Цандер.

— Значит, живи в долгах и во грехе.

Цандер ссадил Федота со своего колена.

В глазах у карлы загорелся лукавый огонёк.

— А ты не первый сегодня, Цандер, кто у меня про Базильку интересуется, — проговорил он елейно.

Цандер показал ему два пальца — что означало два червонца. Федот отогнул было ему ещё один палец, но Цандер тут же согнул палец обратно, наполовину, то есть ещё полчервонца.

— Пойдёт, — согласился Федот и на кривых крепких ножках подбежал к шторе, отделявшей импровизированный кабинет от общего зала. — Поди сюда, до шторки. Я тебе его покажу.

Цандер бесшумно приблизился, отодвинул пахнущую клопами ткань:

— Ну — и?

— Вот он, разоритель мой, мажор проклятый. Бедного сироту по миру пустил.

Карла указал на хрупкого чёрного господинчика, игравшего за столом с тремя матросами. На фоне смуглых и мощных матросов бледный господинчик смотрелся словно паучок, но вовсе не чувствовал неудобства. Он сидел в профиль к Цандеру, и тот разглядел — пасторский наряд, чёрную маску, из-под которой видны были кончик носа и узкие злые губы, и чёрные волосы с отчётливыми, словно прочерченными нарочно, седыми прядями, перехваченные бархатным бантом.

— Что, узнал зазнобу? — спросил ехидно Федот.

— Впервые вижу, — не понял Цандер.

— А ты на руки его погляди. На левую — особенно.

Чёрный господин сидел к Цандеру как раз левым боком. Плаксин сощурился и пригляделся к его руке, держащей веер карт. На тонком белом пальце — безымянном, словно господин был обручён или женат — переливался перстень с массивным камнем, в свете огней притона — кроваво-красным, но при повороте руки отсвечивающим то розовым, то сиренью.

— Это же… — начал было Плаксин, но вовремя замолчал.

— А то!.. — ухмыльнулся Федот. — У нас он зовётся господин Тофана. Хочешь — подойди, спроси, для чего ему Базилька. Здесь он негордый, видишь, сидит с матросами, как будто они ему лучшие друзья.

Господин Тофана, как по заказу, вдруг рассмеялся матросской остроте — сверкнули белые хищные зубки, с клыками, почти как у кошки.

— Милота… — расцвёл Цандер и вложил обещанные монеты в алчную лапку карлы. — Но всему своё время. Не сейчас, Федот — наша с ним любовь впереди.

Хозяйка не танцует, и ты не будешь. Герцог Курляндский стоял за креслом её величества, за левым её плечом, как чёрт у грешника, и смотрел, как медленно закипает, словно суп в кастрюльке, этот очередной, четвёртый за неделю, бал.

Вот выкатились, звеня и подпрыгивая, разнокалиберные карлики, точно так же и тёмная пена возносится над закипающим варевом — прежде, чем кухарка стряхнёт её прочь ложкой. А вот и сама кухарка — обер-гофмаршал, стройный, с тончайшей талией, с пышным бантом на плече, и с этим своим жезлом — фея, сильфида, король лепреконов — вот он беззвучным шипением прогоняет прочь свой низкорослый народец, принимает красивую позу и объявляет бал. Не зная секрета, и не догадаешься, что гофмаршал произносит речь наизусть, вовсе не понимая слов, он заучил её, как оперную арию, ведь он не знает по-русски. Но у него абсолютный слух, и слова получаются похожи на себя, как в зеркале, разве что едва-едва перекошены франкофонными взлётами и падениями тона. И эти друг на друга набегающие грассирующие «эр», как в речитативе аукциониста…

Лисавет на балу танцевала в первой паре с интриганом-послом Шетарди, но из-за интриганского плеча бросала на герцога огненные, переполненные благодарностью взоры. И хозяйка, конечно, уловила эти взоры, почернела лицом и незаметно, но больно царапнула когтями лежащую на спинке кресла герцогскую руку. Получите, светлость, и теперь распишитесь.

Подошла Бинна и встала за креслом — справа. Молча прижала платок к сочащейся длинной царапине — терпи.

Так же было и третьего дня, когда он сказал жене о свидании с Лисавет. Терпи. И продолжай к ней ездить. Глупо хранить все яйца в одной корзине. Хозяйка больна, а мы все должны стать заново пристроены. Ты и дети. А я сама — подвинусь, отойду в тень, не в первый же раз. Терпи. Отыграй ещё раз эту пьесу, для нас, пожалуйста, Гензель. Она цесаревна, принцесса крови, на эту карту можно и поставить.

Герцогу припомнилось словечко «подельщица», бывшее в ходу в Восточно-Прусской тюрьме. Там же гуляла поговорка: «Хорошая жена — та, что поможет спрятать труп». Цинично, но, увы, верно.

Герцог следил, украдкой, краем глаза, как сладко и беззвучно ссорятся обер-гофмаршал и его Нати Лопухина. Она шипит, он игриво отмахивается, смеясь. А ведь Наталья для гофмаршала именно что то самое, подельщица, идеальная соучастница, красивая, глупая и бесконечно преданная. Такая может и очаровать австрийского посла, и яду кому-нибудь незаметно подсыпать. И ляжет ради него на люцеферитский алтарь. И на эшафот за любимым взойдёт, если это ему понадобится. А вот он её любит? Ну да, ну да, как ты сам — коня Митридата или ростовщика Липмана. Оружие, продолжение руки. Никого он не любит — поэтому и ты не ревнуй. Он мотылёк, сильфида, Габриэль, putain d’ange, тарталья, тартюф, жестокий и беспечный. Мягкая кошачья лапка нежно играет с добычей и внезапно выпущенными когтями вдруг рассекает игрушке горло.

И отчего-то больнее всего тебе теперь думать о нём, как о постороннем.

Кончился бал, последовал за ним неизбежный концерт. Цандер Плаксин из своего угла, заботливо задрапированного портьерами, наблюдал за августейшей четою — дюком Курляндским и её императорским величеством. Слова шпиона, столь безвременно почившего позавчера в манеже, всё не шли у него из головы. У цесаревны лучший в городе хирург, и если уж этот хирург приговорил кого к смерти — такой человек непременно помрёт. Значит, и её величеству недолго осталось. Вон она какая жёлтая и опухшая — не сравнить с парадным портретом, писанным год назад.

От живого сравнения висящего на стене портрета и мертвенно-отёчной настоящей императрицы Цандеру сделалось не по себе. Сердце заболело у него за любезного патрона, дюка Курляндского — в случае кончины покровительницы бедняге нужно будет срочно распорядиться своей драгоценной задницей — или уносить её, или заново пристраивать. А у госпожи Лисавет губа-то не дура — выходит, она тогда дело ему предлагала.

На сцене взвыли протяжно толстая итальянка и пискля кастрат. Значит, вот-вот побегут из-за кулис и балерины. Уже пронёсся по сцене цветочный смерч, заставивший кастрата расчихаться, а этот смерч как раз предварял собою явление балетниц.