Предатель. Я сотру тебя! (СИ) - Жасмин Лия - Страница 6

И Катюша. Шестнадцать. Десятый класс. Ее маленькая принцесса. Папина дочка. До мозга костей. Борис души не чаял в Кате, баловал, носил на руках (буквально, даже когда она уже выросла из этого), был ее самым большим защитником и советчиком. Катя отвечала ему обожанием, слепым доверием. "Папа сказал" — было для нее законом. И при этом… Катя любила и ее, Лизу. Доверяла ей свои девичьи секреты, советовалась о платьях, о друзьях, о будущем. Она мечтала о престижном вузе, юриспруденции или международных отношениях, точно еще не решила. Готовилась серьезно, зная, что до поступления — два года упорного труда. Два года, которые сейчас висели на волоске.

Поймет ли? Сердце Лизы сжалось от леденящего страха. Катя — вся эмоции, вся чувства. Для нее мир делился на черное и белое. А тут… ее обожаемый папа и ее любимая мама. Кого верить? Чью боль принять? Лиза представляла ее реакцию: слезы, истерику, отрицание. "Мама, ты ошибаешься! Папа бы никогда! Ты его спровоцировала!" А если Борис уже опередил? Если он уже нашептал Кате свою версию, как пытался это сделать в салоне? Очернил ее, представил истеричкой, разрушительницей семьи? Тогда дочь может отвернуться от нее. Сознательно. Навсегда. Потерять Катю? Эта мысль была невыносимее любых финансовых крахов.

Она опустилась на кресло клиента, стиснув виски пальцами. Война с Борисом казалась почти простой по сравнению с этим. Там были правила, пусть жестокие. Там был враг. А здесь… Здесь были ее дети. Ее плоть и кровь. Их невинность, их доверие, их будущее — все это она должна была бережно, как хрусталь, опустить в кислоту правды.

Варианты проносились в голове, каждый страшнее предыдущего:

Сказать обоим сразу? Созвать "семейный совет" по видеосвязи с Мишей? Ужасная идея. Михаил — далеко, он не сможет обнять сестру, поддержать физически. А Катя может замкнуться или взорваться перед камерой. Им нужны разные подходы.

Сначала Кате? Она здесь. Она в эпицентре. Но сможет ли Лиза выдержать ее первую, самую острую реакцию? Справится ли сама? И не будет ли Катя звонить Мише сразу после, с искаженной болью версией?

Сначала Мише? Он взрослее. Рациональнее. Возможно, он станет ее опорой, поможет найти слова для Кати. Но… это перекладывание груза на сына. Он должен учиться, строить свою жизнь, а не разгребать родительские разборки. И опять — расстояние. Холод экрана не заменит объятий.

Ждать? Отложить разговор? Дать себе время собраться с силами? Но ложь молчанием — тоже предательство. И Борис не ждет. Он уже сделал свой ход (угрозу), и сделает следующий. Дети узнают — от него или от сплетен. Промедление — проигрыш.

Она поднялась, подошла к окну. За стеклом — спящий город. Где-то там был ее сын, мечтавший о звездах и формулах. Здесь, в этом городе, спала ее дочь, верившая, что мир прочен и надежен. И она, их мать, должна была стать тем, кто рухнет этот мир.

Решение пришло не как озарение, а как тяжелый, неизбежный камень, падающий на дно.

Правда. Только правда. Прямо. Без прикрас. Но с бесконечной любовью и готовностью принять их боль. Сегодня. Пока у нее есть хоть немного сил. Пока Борис не нанес следующий удар по их общей реальности.

Нужно позвонить Мише. Сейчас. Пока ночь, но он, скорее всего, не спит. Говорить четко, без истерик. Дать факты: "Я застала отца с другой женщиной. Сегодня. В ресторане. Мы разводимся. Это не твоя вина. Я люблю тебя бесконечно. Я знаю, это шок. Задавай любые вопросы. Или молчи. Я здесь. Всегда". Дать ему время переварить. Попросить не звонить Кате сразу, дать ей сказать самой.

Кате. Сказать завтра. Лицом к лицу. Тихо. Дома. Обнять крепко и не отпускать, пока буря не пройдет. Говорить проще: "Папа изменил мне. У него есть другая. Мы не сможем быть вместе больше. Это ужасно больно. Я знаю, как ты его любишь. Я тоже… любила. Это не твоя вина. Твоя любовь к нему — настоящая, и она имеет право быть. Я здесь. Я люблю тебя больше жизни. Мы прорвемся. Вместе." И быть готовой ко всему: к слезам, к гневу, к обвинениям, к отторжению. Выстоять. Быть ее скалой.

Страх сжимал горло ледяным кольцом. Боль за них — за Мишин шок, за Катины слезы — была острее любой измены. Но было и что-то еще. Решимость. Как в салоне, перед зеркалом. Как при звонке адвокату. Как при разрыве купюры. Сила матери, защищающей своих детенышей даже от горькой правды, потому что ложь — яд хуже.

Она взяла личный телефон. Нашла номер Михаила. Палец дрогнул над экраном. Сердце бешено колотилось. Она закрыла глаза, сделала глубокий, дрожащий вдох.

Гудки шли вечность. Каждый гудок отдавался в тишине салона, как удар молота по наковальне сердца Лизы. Она стояла у окна, сжимая телефон так, что пластик трещал, глядя на свое бледное, искаженное страхом отражение в темном стекле. Господи, дай сил. Дай ему сил.

— Алло? Мам? — Голос Михаила в трубке был сонным, но мгновенно насторожившимся. — Что случилось? Ты…? Три ночи!

— Мишенька, — голос Лизы сорвался на первом же слове. Она сглотнула ком в горле, заставив себя говорить ровно, четко, как намечала. — Сынок, слушай. Не пугайся. Я… Я должна тебе сказать что-то очень тяжелое. Сядь, пожалуйста.

— Мам, ты меня пугаешь. Говори. — В его голосе уже не было сонливости. Только тревога и сталь, унаследованная от обоих родителей.

— Сегодня… сегодня в ресторане я застала папу. С другой женщиной. — Слова давились, как камни. — Они… целовались. Страстно. Я… я видела. — Она сделала паузу, слыша, как он резко вдохнул в трубку. Мертвая тишина на другом конце. — Мы… мы с папой разводимся… Я знаю, это шок, ужасный шок. Задавай любые вопросы. Или молчи. Я люблю тебя бесконечно. Я здесь. Всегда. Я… я еще не сказала Кате. Скажу завтра утром. Пожалуйста… пожалуйста, не звони ей сейчас. Дай мне сказать ей самой. Лицом к лицу.

Тишина. Долгая, тягучая, невыносимая. Лиза слышала собственное бешеное сердцебиение в ушах.

— Мама… — голос Миши наконец прозвучал, хриплый, чужий. — Ты… ты уверена? Может, показалось? Может, это коллега? Или… родственница какая? Может, ты неправильно поняла? Папа… папа бы не стал. Не мог. — В его словах не было злости. Было отчаянное отрицание. Потребность найти любое объяснение, лишь бы не верить в кошмар.

Боль сжала сердце Лизы. Она ожидала шока, гнева, вопросов. Но не этого слепого, детского неверия.

— Миша, сынок… — она попыталась смягчить голос, но он дрожал. — Я видела. Очень отчетливо. И… я не одна видела. Весь ресторан. Я… я отреагировала. Эмоционально. Он не отрицал. Он… он пришел сюда, в салон. Угрожал. — Она не стала вдаваться в подробности проверки. Не сейчас.

— Эмлционально? — Голос Миши стал резче. — Мама, что ты сделала? Может, ты… ты спровоцировала? У вас были ссоры? Ты устала? Стресс? Салон? Может, ты что-то не так поняла из-за нервов? Папа… он не такой! Он любит тебя! Он любит нас!

Каждое слово было ножом. Он искал вину в ней. Оправдывал его. Предателя. Горькая желчь подкатила к горлу. Она сглотнула.

— Миша, я трезва. Я в своем уме. Я видела то, что видела. И он подтвердил это своим… бездействием. Своими угрозами. — Она сделала глубокий вдох. — Я не прошу тебя сейчас поверить или принять. Я прошу… дать время. Не звонить Кате. Не звонить папе. Просто… перевари. Пожалуйста. Для меня.

Еще одна пауза. Потом тяжелый, сдавленный вздох.

— Хорошо, мам. Я… я не буду звонить. Ни Кате. Ни… ему. — Он с трудом выдавил последнее слово. — Но… я не понимаю. Я… я должен подумать. Перезвоню. Завтра. Или… позже.

— Хорошо, сынок. Хорошо. Я здесь. Я люблю тебя. Очень. — Голос ее снова дрогнул.

— Я знаю, мам. Спокойной ночи. — Соединение прервалось. Коротко. Холодно.

Лиза опустила телефон. В глазах стояли слезы, но она не дала им пролиться. Он не поверил. Ее рациональный, взрослый сын… не поверил. Предпочел думать, что она сошла с ума, спровоцировала, ошиблась. Боль за сына смешалась с новой волной ярости на Бориса, который даже на расстоянии отравлял их детей своей ложью, своим ложным образом.