Предатель. Я сотру тебя! (СИ) - Жасмин Лия - Страница 2

Елизавета проигнорировала ее. Ее взгляд был прикован к Борису. Ледяной штиль внутри нее начал трещать, но внешне — ни единой трещины.

— Рассказывал? — Елизавета слегка приподняла бровь. — Интересно. И о двадцати пяти годах брака рассказывал? О Михаиле? О Кате? О том, как мы строили все это? — Она сделала легкий жест рукой, неопределенно указывая вокруг, но подразумевая гораздо большее. — Или рассказы были… избирательными? Опуская некоторые… детали?

Борис держал ее взгляд. Ни тени раскаяния. Ни искры былой близости. Только усталая холодность.

— Детали прошлого, Лиза. — Он отхлебнул воды из бокала, его движения были нарочито медленными, демонстрируя полный контроль. — Настоящее имеет свойство меняться. Люди — тоже. Ты должна это понимать.

Его слова — констатация. Он изменился. Он решил, что их прошлое — лишь «детали». Ярость, черная и всепоглощающая, ударила Елизавете в виски. Она сжала пальцы в кулаки, спрятанные в складках платья, до боли впиваясь ногтями в ладони. Держись.

— Понимаю, — ее голос остался ровным, но в нем появился новый оттенок — лезвие, только что заточенное. — Прекрасно понимаю, Борис. Вижу, что изменился. Вижу, во что. — Ее взгляд скользнул по Анне с откровенным презрением. — Жаль. Я помню человека. А вижу… подмену. Дорогую, но пустую обертку от былой силы.

Анна фыркнула негромко. Ее плечики задрожали от сдерживаемого смешка. Этот звук — такой легкомысленный, такой наглый в этой ледяной тишине, — пронзил Елизавету как игла. Борис лишь усмехнулся в ответ, его взгляд на Анну стал на мгновение… одобрительным? Соблазнительным?

— Не будь резка, Лиза, — сказал Борис, его голос приобрел опасную мягкость. Он взял руку Анны, лежавшую на столе, и медленно, демонстративно погладил пальцем по ее костяшкам. Жест собственника. Жест победителя. — Анна знает свое место. И я знаю свое. Ты… — он посмотрел прямо в глаза Елизавете, и в его взгляде была не просто холодность, а ледяное презрение, — …тоже должна знать свое. Уходи. Ты портишь нам настроение.

Его слова. Знай свое место… А этот небрежный, властный жест по руке любовницы. И самое главное — этот тихий, но насмешливый смешок Анны, который прозвучал сразу после его фразы..

В Елизавете что-то сорвалось.

Вежливость. Ледяной контроль. Равнодушие. Все это рухнуло в одно мгновение, сметенное черной волной ярости, такой всепоглощающей, что мир сузился до двух точек: наглого, смеющегося лица Анны и холодных, предательских глаз Бориса.

Трещина в ледяной маске стала пропастью. Глаза Елизаветы, секунду назад холодные, вспыхнули диким, нечеловеческим огнем. Все ее тело напряглось, как тетива лука перед выстрелом. Она сделала шаг вперед, не к Борису, а к Анне. Рука сама собой сжалась в кулак, другая инстинктивно потянулась вперед.

Тот насмешливый фырк Анны стал спусковым крючком для хищницы с безупречными манерами. Елизавета двинулась вперед с леденящей целеустремленностью. Ее рука, сильная и точная, как скальпель, впилась в саму суть претенциозности Анны — в роскошную, длинную платиновую прядь, спадавшую на плечо. Пальцы сомкнулись у самых корней, с такой силой, что Анна взвизгнула от боли и неожиданности, голова резко дернулась назад.

— Ай! Отпусти! Боря! — закричала Анна, пытаясь вырваться, тщетно цепляясь за руку Елизаветы.

Борис не шелохнулся. Его холодные глаза лишь сузились, оценивая силу и решимость жены. Помощи не было.

Елизавета наклонилась, приблизив свое лицо к перекошенному от боли лицу Анны. Запах дорогого парфюма перебивался едким химическим духом осветлителя у корней.

— Ой, милочка, прости, не удержалась! — голос Елизаветы звенел ледяной сладостью, громко и отчетливо в звенящей тишине зала. Она потянула захваченную прядь, заставив Анну вскрикнуть снова. — Такие роскошные… платиновые пакли! Натуральные, надеюсь? Или твой спонсор забыл оплатить коррекцию этих… — она ткнула пальцем свободной руки в темнеющие, желтоватые корни у виска Анны, — …печальных отросших кончиков? Ох, какая желтизна! Прямо как на дешёвом парике из секонд-хенда. — Елизавета покачала головой с видом разочарованного мастера. — Дорогая, тебе бы к нам в салон. Мы такие… недостатки умеем маскировать. Или вычищать вместе с пылью.

Анна захлебнулась яростью:

— Отпусти, сука! Ты мне волосы...

— Тише! — Голос Елизаветы ударил, как хлыст. Не крик, а приказ неоспоримой власти. Она резко дернула прядь вниз, заставив Анну пригнуться и захлебнуться. Лиза наклонилась еще ниже, ее губы почти касались уха девушки, а глаза, полные синего пламени, сверлили ее. — Взрослых не перебивают, девочка. Особенно когда они говорят правду. Ты влезла не в свой разговор и не в свою жизнь. Теперь получишь урок. Тихий. И очень… наглядный. О порядке.

Эти слова, сказанные шепотом, но слышимые ближайшими столиками, были страшнее крика. Анна замолчала, беззвучно рыдая, ее тело мелко дрожало. Самоуверенность испарилась.

Елизавета выпрямилась, не отпуская платиновой пряди. Она была безупречна. Только рука, держащая волосы Анны, выдавала железную хватку. Она повернулась и повела девушку к выходу. Не волокла, а вела, как непослушного щенка на поводке, заставляя идти мелкими, унизительными шажками. Анна шла, согнувшись, придерживаясь за руку Елизаветы, чтобы уменьшить боль, ее лицо скрыто занавеской испорченных слезами и тушью волос.

Марш позора через зал «Лазурита» был абсолютным. Звон разбитого Анной фужера прозвучал громко. Все замерли. Взгляды — шок, ужас, скрытое восхищение — провожали эту пару: грозную королеву в изумруде и ее жалкую, униженную пленницу с фальшивым золотом волос.

У массивных дубовых дверей Елизавета остановилась. Она резко дернула Анну за волосы, заставив ее выпрямиться и встретить свой взгляд. Лицо девушки было размазанной маской стыда.

— Запомни, — голос Лизы был тихим, стальным. — Порядок восстановлен. Урок вежливости дан. Теперь — марш. И больше никогда не попадайся мне на глаза. Ты — мусор, который выметают.

Она резко отпустила прядь, как отбрасывая грязную тряпку. Анна, потеряв равновесие, шлепнулась на пол у самых дверей, всхлипывая, прикрывая голову и испорченные волосы.

Елизавета не взглянула на это зрелище. Она повернулась к швейцару, замершему в оцепенении. Ее лицо — маска ледяного спокойствия.

— Ущерб за разбитый фужер и упавший стул, — кивнула она в сторону зала, — Она открыла сумочку, достала изящный кошелек и вынула две крупные купюры из отделения, где хранила деньги. Сунула их хостесу. — извините за беспокойство. И… освободите проход. Здесь неуместно скопление отходов.

Только теперь, перед самым уходом, Елизавета позволила себе поднять взгляд на Бориса. Он стоял у своего стола и его поза была напряжена. Их взгляды встретились через весь зал, полный шокированных людей. В его глазах не было раскаяния. Была настороженность. Расчет. И, возможно, тень уважения к этой незнакомой, неистовой силе, что была его женой.

Именно в этот момент, глядя в эти холодные, знакомые до боли и теперь чужие глаза, мысль пронзила Елизавету с кристальной ясностью, как ледяной осколок:

Я сотру тебя, Борис. До твоих истинных, жалких корней. Как эту твою куклу..

Она не дрогнула. Не отвела взгляда. Лишь едва заметно, почти неуловимо, приподняла подбородок.

Затем, не удостоив его ни словом, ни жестом, Елизавета Киреева плавно развернулась и ушла.

Такси остановилось не у дома. Туда она сейчас не могла зайти. Там были стены, пропитанные ложью, и вещи, хранящие призрак человека, которого больше не существовало.

Адрес был произнесен четко, автоматически: Ее салон. Ее территория. Ее крепость.

Елизавета вышла на тротуар, не обращая внимания на накрапывающий дождь, превращавшийся в ровную, серую пелену. Рыжие кудри, ее корона и щит, темнели от влаги, но не теряли формы. Она прошла мимо ярко освещенных витрин салона — уже закрытого в этот час — к служебному входу в заднем дворике. Ключ щелкнул в замке с привычной точностью.