К нам едет… Ревизор 2 (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 49

Да, общие слова — но они всё ж задели за живое, и этот нерв звенел и набухал. Многие здесь теряли свою землю под подобными надуманными поводами, звучавшими из уездной управы…

— Господа, прошу вас… — проговорил глава, однако слова утонули в новых репликах, и почти никто не обернулся в его сторону.

И именно эта незаметность пуще пушки оповещала: власть над собранием ускользнула из рук Голощапова.

— Раз уж вопрос поднят публично, — перебил я главу, — его следует и решить публично.

А вот мои слова, сказанные с той же громкостью, зал услышал сразу, и шум начал стихать. Люди снова повернулись ко мне.

Если уж я вспоминал про древний Рим в лице Цицерона, то не лишним было бы вспомнить и изречение не менее легендарного Цезаря, который однажды сказал: разделяй и властвуй.

Так вот, сейчас я собирался разделить толпу чиновников и начать властвовать над нею. Если словами о земле я выбил ненадолго почву из-под ног городского главы и развязал себе руки, то теперь настало время вывести Ефима Александровича из игры окончательно.

Я достал из-за пазухи, из сюртука, другие листы — те, на которых делал пометки. Бумага была самой обычной, без гербовых знаков и печатей, но именно этим она и была опаснее всего, потому что не принадлежала ни одному ведомству и не зависела ни от одной канцелярии.

Несколько человек в первых рядах невольно подались вперёд, пытаясь разглядеть, что это я держу в руках.

— Отмечу, — громко продолжил я, — что работа сей схемы была бы невозможна без выстроенной системы подпольной бюрократии. Позвольте же изложить порядок происходящего. Выслушайте и поймёте, что слова мои нисколько не общие, они касаются каждого.

Несколько человек в толпе вздрогнули, поняв мои слова как обвинение. Что ж, возможно, им виднее. Я тем временем развернул свои листы, но говорил свободно, не смотря в них.

— Отчёты исправляются в канцелярии, — продолжал я ровно. — Сметы пересматриваются и завышаются, после чего появляются работы, которых никто не видел. Ранее мы с вами установили виновного в лице гласного думы Мухина. Однако смею заверить, что подобные манипуляции были бы, как и другая масштабная работа, невозможны в исполнении одного-единственного исполнителя.

Я почти что повторял слова и Мухина, и Голощапова, и, может, только потому под онемелое молчание собравшихся продолжал говорить. Один из чиновников вылупил глаза и открыл всё же рот намереваясь возразить, но я остановил его, вытянув ладонь.

— Полно, я говорю сейчас! — пресек я его попытки и вернулся к сути вопроса. — Исправление отчётов, как мы уже выяснили, проходит через канцелярию под наблюдением гласного думы. Но вот согласование этих смет обеспечивается при содействии городского главы.

Я переходил к основным пунктам своей обличительной речи. Когда я впервые установил, что глава формально не участвует в схемах отмывки, уже стало понятно, что Голощапов отнюдь не белый и пушистый кролик. Нет, он самый что ни на есть удав, как раз-таки и пожирающий кроликов — жителей, подвластных его управе.

И очевидно, что если интерес Голощапова не касается финансов, то он касается более возвышенных благ. И точно так, как сам Голощапов прикрывал Мухина и его канцелярию, так и сама канцелярия давала зелёный свет манипуляциям, в результате которых многие землевладельцы лишались своих земель…

Рука руку моет. Это выражение знали в древнем Риме, знали и на Руси.

В зале после моих слов стало заметно свободнее вокруг Голощапова, как возле Мухина с четверть часа назад.

— Проверки и комиссии оформляются через соответствующие учреждения, — добавил я, — с участием должностных лиц, чьи фамилии известны и зафиксированы.

Ну а потом я перешел в решительную атаку.

— Нынче ревизией составлены списки землевладельцев, в том числе здесь присутствующих, которые пострадали от подобного безобразия и вольности управы. И теперь все те, кто присутствует в этих списках, вправе рассчитывать на компенсацию утраченного…

И уже после этих слов гостей бала буквально прорвало. Я не ошибся в своей ставке — здесь были те, кто обманным способом лишился своей земли. Заслышав о неких компенсационных списках, люди занервничали, понимая, что если их там нет, то ничегошеньки они уже не получат.

— Простите великодушно, но я не знал о том, что нужно подавать на компенсацию…

— И я не знал!

— А можно ли подать прямо сейчас? — послышалось со всех сторон. — Вот и стол есть, а не подготовить ли бумагу с расширенным, позволите ли сказать, списком?

— Добавьте наши имена, ваше превосходительство!

Люди не скрывали беспокойства, боясь не успеть. Боясь окончательно остаться не у дел.

— Это клевета! — в то же время раздался резкий голос. — Бредни сумасшедшего!

— Вы не имеете права! — поддержал другой.

Лютов-младший, всё ещё стоявший рядом со мной, вздрогнул, я же и бровью не повёл. Это началось то разделение, на которое я, по сути, и рассчитывал. Зал теперь же разбивался на два лагеря, будто по две стороны невидимой баррикады — тех, кто пострадал от произвола, и тех, кто его сотворил.

Шум начал расти, зазвучав иначе, в нём слышались оправдания, возмущение и страх, смешанные в один беспорядочный поток.

— Прошу, господа и дамы, соблюдать порядок! — попытался вклиниться Голощапов

Казалось, остановить эту волну уже было невозможно. Но стоило мне снова заговорить, как все внимание вновь оказалось приковано к моим словам.

— Полагаю необходимым задержать присутствующих до выяснения обстоятельств, — отрезал я.

И вот тут, что называется, начался последний акт марлезонского балета. Толпа окончательно разделилась пополам. Те, кто имел за собой вину, недолго думая начали разбегаться кто куда.

Кто-то ещё только оглядывался, а кто-то, подхватив супругу под ручку, пробирался к выходу из зала. К крыльцу, на волю, к каретам!

Взгляды тех, кто остался нам месте, устремились к полицмейстеру Шустрову, мигом оказавшемуся в центре внимания ещё большему, чем в тот момент, когда его люди окружали Мухина.

Я видел, как он медленно провёл рукой по подбородку, обдумывая услышанное и пытаясь отыскать выход. Но выхода теперь не существовало. В лице Иннокентия Карповича смешались растерянность и напряжённый расчёт, и было видно, что он ясно понимает: никакой шаг не будет для него лёгким и приятным.

— Господа… — начал было он, но никто не слушал.

Время каких бы то ни было слов осталось позади, теперь полицейскому начальнику следовало определяться, на какой стороне баррикады он сам.

И свой выбор Шустров сделал.

— До выяснения обстоятельств, — громогласно объявил он, — никому зал покидать не дозволяется!

Слова эти, правда, немного запоздали. Невиновные и так не собирались никуда уходить и всё ждали составления новых списков, а вот виновные разбегались, как тараканы с кухни, когда хозяйка посреди ночи включила свет.

Но в эту минуту городовые, надо отдать им должное, сработали исправно: рассредоточившись, они закрыли двери зала и заняли места у трех больших окон.

Несколько обвинённых попытались пробиться вперёд, обращаясь то к Голощапову, то к Михаилу Аполлоновичу.

— Ваше превосходительство, прошу вмешаться! — раздался взволнованный голос. — Это ошибка!

Однако ответа не последовало.

Моя часть выступления подошла к концу, и, по сути, теперь все зависело от одного человека…

Михаил Аполлонович был готов. Он осмотрел зал, задержав взгляд сперва на «беглецах», потом на Голощапове, а после этого на Алексее Михайловиче, который стоял рядом со мной, заметно бледный, и на отца не смотрел, а будто бы что-то или кого-то искал среди зала. Об этой части своего плана ни он, ни Михаил Аполлонович не имели понятия.

— Господа, — заговорил тогда Михаил Аполлонович, — вынужден признать, что обстоятельства вечера приняли совершенно иной оборот. Подпись под итогами ревизии сегодня поставлена не будет. Предварительные выводы подлежат пересмотру. Ревизия продолжается. По представленным же обстоятельствам надлежит начать официальное следствие.