Измена. По нотам любви (СИ) - Соль Мари - Страница 9

Нет, конечно же я продолжала стоять, точно памятник! Сжимая стакан с апельсиновым соком. Когда он закончил, слезинка упала в стакан. Я отёрла щеку. Задышала опять. Глубоко и порывисто. Словно всё это время почти не дышала.

Под шквалом оваций я тупо сбежала на улицу. Наверное, в этот момент я влюбилась. Точнее, я в этот момент поняла, что влюбилась. Взаправду! Навеки. Всем сердцем влюбилась в того, кого даже не знала. И кто уж точно навряд ли захочет узнать, кто есть я…

— Почему ты ушла? Не понравилось? — огонёк сигареты воскрес в полуночной тиши.

От неожиданности я вздрогнула и крепче схватилась за поручень.

— П-понравилось, очень, — сказала, не глядя Артуру в глаза. Это было несложно. Он оказался значительно выше меня. И стоял позади. Наверное, сверху ему было видно, как дрожат мои губы, ресницы, как под тканью вздымается грудь…

— Приходи на концерт, он будет в пятницу, — предложил он, как старой знакомой.

— А… у меня нет билета, — сморозила глупость.

— Держи! — предложил, прикоснувшись ко мне тёмным флаером. На нём была надпись «Бахослужение». Я перепутала с Богом.

— Это что-то церковное? — ляпнула.

— Нет! — усмехнулся Артур и выдохнул дым мне в лицо, — Это Бах. Я не очень люблю его. Но мне дадут отыграть Е Минор.

Я не стала позориться дальше, уточнять, что такое минор. Просто кивнула:

— Приду.

— Ну, увидимся, — бросил Артур, затушил сигарету в большой металлической банке, которая служила всем пепельницей. И в которой уже была груда окурков. И ушёл.

На концерт я пришла. И, оглушённая музыкой, стояла в большом, переполненном холле. Он тоже там был. Он играл. В этот раз я не плакала. Просто внимала тому, как летят вдохновенные ноты. Как птицы, по залу! Садятся ко мне на ладонь и клюют. Я ловила их, каждую. Я утопала в смятении звуков. Мне так хотелось понять, что такое минор. Но даже в тот вечер я не рискнула спросить у него.

— Почему ты меня пригласил? — вот какой вопрос я озвучила вместо.

Артур усмехнулся:

— Ты плакала.

— Не правда, — поправила сумочку.

Мы гуляли так просто и буднично. Как гуляют с учёбы друзья. Ничего, что он только что выступил перед целым залом людей. Он играл потрясающе! Но был так недоволен собой. Говорил, что ему нужно много работать, чтобы выдержать ритм в переходе с аллегро в адажио. Что такое аллегро, адажио? Я снова боялась спросить, чтобы не выглядеть глупой.

— В тот раз, на квартире, я видел, — он смотрел на меня, сунув руки в карманы. Не касаясь руками, он всё же касался меня своим взглядом.

— Просто там было так грустно, — я пожала плечами, — А что это было?

— Шопен, — отозвался он коротко.

На следующий день я была в библиотеке. Изучала все книги на тему классической музыки. Желая узнать про Шопена, про Баха, про разных других. О которых он спросит и скажет. А я поддержу разговор! Потому, что я буду готова…

«Усь, я на пару часов задержусь. У меня ученик в шесть. Ты во сколько домой?», — пишет он.

«Бусечка, не переживай. Я на трамвае доеду. Я уже собираюсь выходить через полчасика», — отвечаю я.

Мы называем друг друга так. Уся и Буся. Парадируя пчёлок в быту и в постели. Наверно, ещё и поэтому Артюша так любит «жужжать».

«Завжикаю тебя при встрече», — тут же пишет.

«Я хочу быть завжиканной», — набиваю с улыбкой.

— И с кем ты там пишешься? С мужем? — играет бровями Мариша, редактор. Вот кто начитан по самые уши, так это она!

— Ага, с ним, — подтверждаю.

— Я слышала у них юбилей в филармонии? Твой же там будет? — вопрошает она.

— Куда же без него? — усмехаюсь в ответ.

Перед уходом решила попи́сать, нарвалась в туалете на пару коллег, возжелавших сходить в филармонию. Я им что, генератор билетов? Такой вот побочный эффект от замужества с тем, кто выступает на сцене. Все думают, что у тебя за пазухой пачка билетов. И ты только и думаешь о том, кому бы их раздать.

— Мы с мужем пойдём обязательно. Ещё месяц назад прикупили места на балконе, — отвечает Маринка. И у меня чуть ли не вслух вырывается вздох облегчения. Я с трудом подавляю его.

— На балконе хорошая слышимость. В центре? — интересуюсь.

— Ага, — Марина кивает, — Мой Денис — музыкант, только в прошлом. Так что, толк знает. Это я не бум-бум!

«Да я тоже», — хочу согласиться. Но будет выглядеть странно. Супруга маэстро должна разбираться в классической музыке. А я до сих пор не могу отличить модерато от мезо. Хотя мой Артур мне сто раз объяснял…

Уже собираясь уйти, вспоминаю о Марке. Билеты! Ну, точно. Сколько он там просил? Три? Лезу в рюкзак записать, натыкаюсь внутри на какую-то штуку. Тюбик белый, прозрачный. Внутри тёмный ролик проявленной плёнки. И что она делает здесь? И откуда взялась? Не моя. Не похожа.

Я какое-то время смотрю на неё, и решаю, что делать? Оставить себе, или бросить на стол, в кабинете? Любопытство опять берёт верх! Если это чужая, то я изучу и верну. Каким-то ведь образом она угодила ко мне?

«Надеюсь, на ней нет ничего такого, о чём мне не следует знать», — усмехаюсь догадке. Но в нашем издательстве нет компромата. Мы ведь не жёлтая пресса! Печатаем книги, а не журнал Speed-info. Кстати, а он ещё жив? Помню, на нём были голые женщины. Папа выписывал. Прятал на антресолях. А Юрка однажды нашёл. И дрочил на него.

Помню, подумала, он умирает. Ещё бы, глаза закатил.

— Юра, Юрочка, что с тобой? — кинулась к брату.

А он встрепенулся, от страха порвал Speed-info. И у женщины на развороте, вместо двух, стало целых четыре груди. Папа тогда его сильно ругал! А мама ругала отца. А меня не ругали. Только Юрка шепнул мне:

— Коза, — и ходил, словно в воду опущенный.

Ида Карловна уже кошеварит на кухне. Точнее, готовит еду! В её исполнении даже мытьё огурцов превращается в некое таинство. Не готовка — а ритуал превращения пищи в готовое блюдо. В кафе «У Горгоны» есть множество странных, но вполне съедобных блюд. Супов пюре аж несколько: гороховый, овощной, грибной, кукурузный. Салатов огромное множество! Хотя, тот же огурец в нарезанном виде она называет салатом. Вторых блюд не так много. И главное — это бефстроганов! Его Ида Карловна готовит на самом деле неплохо. И просит его называть только так.

Как-то раз я сказала «подливка». И обида была такая, словно я обозвала её саму, а не мясо под соусом.

— Подливку подают в придорожных харчевнях. А бефстроганов — это еда аристократов! Оно было названо так в честь графа Александра Григорьевича Строганова, ещё в конце девятнадцатого века, — «включила» она искусствоведа.

Я закатила глаза. Да, да, да! Мы — графья. Точнее, вы с сыном. А я — так, приблуда.

Вхожу, разуваюсь. Снимаю пальто и любимую шляпу. Необычные головные уборы — это моя слабость! У меня идеальная форма лица. И слова не мои! Так говорят парикмахеры, когда я решаюсь постричься. Так что могу носить, что угодно. Спасибо на том! В этом сезоне на мне фиолетовый клош с тёмной изнанкой. И чёрно-сиреневый, в цвет, палантин.

— Холодает, — вбегаю на кухню. Наливаю воды, быстро пью.

Ида Карловна пробует мясо изящной серебряной ложечкой.

— Пахнет просто божественно! — пытаюсь умаслить её. Это так!

Вместо ответа она одаряет меня снисходительным взглядом:

— Почему в этом доме вся готовка на мне?

Я и тут нахожусь:

— Потому, что лучше вас говядину никто не готовит!

Дальше следует вздох. И она обращается к Моцарту:

— Животное! Эй, а ну иди сюда!

Голос звучит строго, и Моцарт, который сидит на засиженном им подоконнике, смотрит искоса. Говоря своим взглядом: «Чего?». Я в который уж раз про себя отмечаю, как эти двое похожи. Наверно, поэтому и не контачат? В силу сословных различий. Ида Карловна может сказать:

— Я себя не на мусорке нашла!

В то время, как Моцарт не может. Но она его, всё же прилюбливает. Наверное, даже сильнее меня! Вон, говядиной кормит практически с рук. Думаю, будь её воля, она бы и меня называла «животным».