Бык - Кашин Олег Владимирович - Страница 6

— Телефончик Вознесенского я тебе скажу, но ты уж не выдавай ему, что я тебе номер дал — меня он не выносит, так что и тебе от моей рекомендации пользы не будет.

Достал засаленную записную книжку, продиктовал цифры.

Забросив по пути ребенка к своей маме, Валентина пешком дошла до площади и поднялась по ступеням к дубовым дверям музея. На ходу проверила телефон — от мужа ничего, от полицейских тоже.

В кабинете тихо, бумаг на подпись совсем немного, телефон молчит — привычное, в общем, затишье, тоска. Постояла у окна, еще раз взглянула на телефон, пошла осматривать свое хозяйство. В пустых залах, конечно, тоже было от чего затосковать — прялки, глиняные свистульки, пыльные чучела местной фауны, макет града Китежа, обломки беспилотника в экспозиции, которая теперь называлась «Чечня, Грузия, Украина — далее везде?», — и только в зале с картинами, как всегда, собралась небольшая толпа то ли приезжих, то ли местных ценителей, и все, конечно, у «Быка».

Холст метр на метр двадцать, скромная рама, ну и бык — оранжевое солнце у хвоста, цветной узор на правом роге, и глаза, невероятные глаза, и Валентина помнила, как Игорь впервые развернул перед ней этот холст и сказал — посмотри в глаза, и она не могла оторваться, пока он не убрал картину и не спросил торжествующе: А ведь ты не верила?

Ей это все действительно казалось безумной авантюрой. Какой-то юрист в Нидерландах, какой-то полковник со свидетельством о смерти, когда вообще такое было, чтобы потомок художника смог отсудить у музея старинную картину — но Гаврилов был настроен оптимистично, и его одноклассник, юрист из Гааги, еще и подбадривал, звоня каждый вечер — Мы их трахнем, мы их трахнем.

И ведь трахнули. Первая сенсация — на первом же слушании. Да, у музея есть расписка о приобретении картины «Бык» у Васильева Эдуарда Андреевича за 500 рублей в Москве 19 сентября 1975 года, но кто такой этот Эдуард Андреевич и какое он отношение имеет к художнику Лысенко — непонятно. Зато у стороны истца есть справка из полицейского архива Москвы, что Васильев Э.А. привлекался в 1983 году за спекуляцию предметами искусства, а в 1977-м — за кражу икон. Также полковник Лысенко, единственный прямой потомок художника, под присягой подтверждает, что никаких других наследников у его деда нет и не было, об Эдуарде Васильеве он ничего не знает и предполагает, что он похитил работы деда из его дома в селе Голом в период между 1974 годом, когда деда не стало, и 1976-м, когда отец вышел из тюрьмы.

К концу недели «Бык» был на первых полосах голландских и спасских газет — да, это сенсация, всемирно известная картина, шедевр русского авангарда, давно ставший визитной карточкой знаменитого музея в Узбекистане, покидает выставку в Амстердаме и уезжает в русские леса к законному владельцу — наследнику художника, закончившего свои дни деревенским маляром.

Логистическая компания, специализирующаяся на перевозке предметов искусства, запросила за доставку одной картины из Амстердама в Спасск сумму, превышающую годовой бюджет республиканского музея. Гаврилов, будучи человеком ответственным и реалистичным, купил в амстердамском книжном большую карту мира в прочном картонном тубусе, прямо в эту карту завернул холст и без каких-либо проблем пронес «Быка» в салон самолета, выполняющего московский рейс — в Москве была долгая пересадка из Шереметьева во Внуково, пришлось с тубусом немного и в метро потолкаться, но справился, а уже в Спасске его встречал — ничего себе, лично президент, и оркестр, и почетный караул.

Прямо там, выступая с приветственным словом у трапа, глава государства предложил, поскольку за эти дни картина стала для всей Китежской республики символом единства, возрождения и неисчерпаемости духовных ресурсов — в самом деле, кто из китежан еще скрывает своего деда или не знает о нем, и сколько те деды оставили сокровищ, — в общем, президент предлагает, благо мы еще не привыкли к этому гербу с кремлем и озером, изменить государственный герб республики, и теперь это будет силуэт быка с разноцветным рогом и солнечным диском у хвоста.

Идея была настолько неожиданная, что немедленно всех очаровала. Герб назавтра же был единогласно утвержден парламентом, а саму картину в том же тубусе Гаврилов торжественно принес в музей, рама уже была готова, и свободная стена, и народное торжество стало и семейным.

Директор музея Валентина Гаврилова так и стояла теперь перед быком, смотрела в его глаза, просила, чтобы спас мужа, вернул живым и невредимым.

(1975):

Вознесенского Эдик застал дома, тот что-то пробурчал в трубку и, приняв это бурчание за приглашение обсудить дело, Эдик начал рассказывать, что вот, неизвестный шедевр, двадцатый год, похож на Шагала, только немного лучше, и этого оказалось достаточно — собеседник перебил:

— Подражатель Шагала? Нет уж, Марк Захарович мне не простит, если я куплю такое. Знаете, молодой человек, в Москве бывает один интересный узбек, телефона не знаю, но останавливается у Алисы Ивановны, это улица Неждановой, запишите адрес, — и, продиктовав номер дома и квартиры, бросил трубку, не назвав даже имени узбека. Эдик вздохнул и отправился на Неждановой — других вариантов у него и не было.

Алиса Ивановна была неожиданно мила, предложила чаю, была готова рассказать что-то интересное, но Эдик, извинившись, сказал, что спешит, когда услышал, что тот, — о да, совершенно прекрасный, — узбекский музейщик приедет только 19 сентября. Договорились встретиться в этот день, тепло попрощались, Эдик, раз уж оказался рядом, побрел к «Интуристу» — может, встретит кого-то в баре, знакомых уйма, место популярное.

С тем узбеком они действительно встретятся девятнадцатого у Алисы Ивановны, и тут уж Эдику придется выслушать много всего сначала про Рину Зеленую, очень неприятную особу, а потом про Даниила Ивановича Хармса, который, напротив, был лучшим человеком из всех, кто когда-либо встречался Алисе Ивановне на жизненном пути. Узбек же оказался очень даже русским — Игорь Витальевич, молчаливый седеющий шатен чуть за шестьдесят, неумело скрывавший нетерпение, потому что рассказы Алисы Ивановны он, очевидно, не раз уже слышал, а картин неизвестного художника двадцатых годов (Эдик решил не пугать Игоря Витальевича незнакомым именем, сказал, что работы не подписаны) не видел, но очень хочет. Допили чай, гость потер руки — ну же, разворачивайте. Эдику показалось, что мужчина чуть дрожит. Развернул — первым оказался «Бык». Гость встал со стула и замер.

— Это Лысенко, — сказал он тихо. Эдик прыснул — ничего себе, настолько специалист, угадал, но тут же и осекся. По щекам Игоря Витальевича текли слезы.

— Как рука? — Ибрагим присел на краешек кровати, и Гаврилов поморщился, как будто сейчас сам только вспомнил о прикованной к батарее руке.

— Плохо, Ибрагим, — получилось даже жалобнее, чем ожидал. — Отекает, видишь?

Ибрагим протянул свою руку и чуть помассировал Гаврилову запястье.

— Да уж, вижу, но ты потерпи. Понимаешь же, это не чтобы ты не убежал, так-то можно было тебя и просто в комнате запереть.

— А зачем тогда? — Гаврилов удивился.

— Пытка, — просто ответил Ибрагим. Произнес с нажимом, акцент стал чуть сильнее, и получилось даже как-то нежно — «питка».

— А зачем вам меня пытать?

— А зачем людей вообще пытают? — Ибрагим еще раз улыбнулся. — Чтобы доказать серьезность намерений. Чтобы заставить пойти навстречу. Понимаешь?

Гаврилов тоже потер прикованное запястье — свободной рукой.

— Вы говорили про быка.

— Да, про «Быка». Мы хотим картину назад. Ты ведь и сам догадался.

Гаврилов действительно догадался, но это было слишком безумно, чтобы думать об этом всерьез.