Бык - Кашин Олег Владимирович - Страница 19

Снился мне путь на север,

Снилась мне гладь да тишь.

Песня в тему — на север и едем. Через час заскочили на сервисную площадку «Тоталь», Петечке переодели подгузник, сами взяли по багету авек жамбон и по кофе, рассиживаться времени не было, ели на ходу. Молчали. Идея связаться с прессой и рассказать журналистам всю историю при свете дня выглядела чуть более дико, чем накануне ночью, но не критично — тем более что других идей так и не появилось, и взяться им было неоткуда. Альбом доиграл до конца и пошел по второму кругу:

Снился мне путь на север,

Снилась мне гладь да тишь.

За окном пролетали желтые рапсовые поля.

— Был бы я министр сельского хозяйства, сказал бы нашим такое сеять у себя, — Гаврилов кивнул на желтое море за окном. — Толку мало, масло паршивое, но смотри как красиво.

— Тут еще солнышко нужно, а у нас места пасмурные, — Валентина подхватила разговор, радуясь, что молчание наконец нарушено. Вслед за такими, как вчера, нервными разговорами всегда наступает неловкость, непонятно чем вызванная.

— Уже скучаешь по березкам? — Гаврилов вспомнил березовую рощу у дороги за какие-то минуты до столкновения с трактором. Восемь дней назад, а как будто очень давно, в детстве.

— Ой, не начинай, — жена вдруг выпала из легкомысленного разговора, заговорила драматично: — И что-то я не думаю, что мы вообще вернемся.

Гаврилову вдруг показалось важным сохранять веселый тон:

— Ну а что, реально, купим домик в Провансе, или прямо тот, который снимаем, в Нормандии. Я буду ходить в море за рыбой, ты выжимать масло из рапса.

— Тебе нельзя в море, у тебя ноги нет, — развеселилась Валентина.

— А ты много видела пиратов с двумя ногами?

— Слушай, малыш обкакался, — огорченно сменила тему жена. Надо опять на сервис.

— Пятьсот метров, — проехали как раз мимо указателя, — Все к вашим услугам. А можно еще раз ту же песню?

Валентина включила с начала: «Снился мне путь на север».

Припарковались. Валентина подхватила ребенка и выпорхнула из машины. В колонках звучало грустное:

В сердце немного света,

Лампочка в тридцать ватт,

Перегорит и эта,

За новой спускаться в ад.

Гаврилов вспомнил, как впервые понял, о чем эта песня — как раз когда вернулся с войны и обнаружил, что с женой лампочка перегорела, и он уехал в Москву, напился как черт, потом Спасск — ну да, спустился в ад, и оказалось, что за новой любовью, вот так-то.

Захотелось размяться, вышел из машины, и сзади окликнули:

— Салам алейкум, брат.

Он почему-то сразу все понял, и почему-то рефлекс «дерись или беги» отказал, просто обернулся — чего, мол, хотите?

Холодная сталь внизу живота, улыбающиеся восточные глаза. Нож тут же выдернули. Глаза отступили назад, Гаврилов начал оседать на дверь своей машины, где-то сбоку кто-то заголосил.

Полиция появилась быстрее, чем Валентина вернулась со станции — переодев ребенка, еще отстояла в очереди за бутылкой воды. Все сразу поняла, бросилась к мужу. Завыла.

Полицейский тронул за плечо.

— Мигранты, мадам, их почерк. Мне очень жаль.

(1920)

Еще один скомканный лист оберточной бумаги. Силуэт в буденовке, протыкающий штыком земной шар, скорчился на полу рядом с такими же измятыми пролетарием, разрывающим цепи, женщиной с лавровой ветвью, сердитым Лениным в кепочке, узбеком в тюбетейке — все не то, все не так. Может, попробовать супрематистскую композицию?

Вошла сестра, принесла чайник. Зарычал на нее — хоть бы постучалась. Потом потер рукой лоб — прости, прости.

— Я на тебя зря бросаюсь, — виновато пробормотал он, не глядя на сестру. — Сам дурак — дали месяц на работу, а я все тянул, и дотянул до последнего. Знаешь же — нравится мне здесь у вас, вот отпустят путейцы и перееду, в тот же день перееду. — Улыбнулся: Но для этого надо, чтобы товарищ Сухов завтра получил картину к третьей годовщине. Понимаешь? Ответственная работа, Ильичу послать хотят.

— Нужны Ильичу твои художества, — сестра повозила тряпкой по клеенчатому столу, подняла на него глаза — корова коровой, дура.

— Погоди, — он схватил сестру за руку. — Посмотри на меня так еще раз. Да не так же, Господи, вот снизу, исподлобья, набычься, ну. Как же я тебя люблю, сестренка моя родная, — он вскочил и закружил ее по комнате, сестра взвизгнула, потом смеясь выскочила из комнаты, а он бросился к столу.

Карандаш летал по бумажному обрывку. Эскиз готов, и можно рискнуть.

— Мне бы чаю еще, покрепче, — проорал он, просовываясь в комнату к сестре. — Работать буду до утра. Христа ради, не мешай.

Драгоценный холст расстелен на полу. Просил полтора на полтора, дали метр на метр двадцать, но ведь и красок не так много, и взять негде. Зажал зубами кисть, взглядом измерил полотно. Поехали, с Богом.

Утром в комнату постучали, и, не дождавшись ответа, вошел высокий, улыбчивый, небритый, белая гимнастерка и белая солдатская фуражка. Художник спал на полу, вошедший потянул его двумя пальцами за нос и засмеялся, услышав ответное фырканье.

— С добрым утром, милостивый государь, — строго поприветствовал его гость.

— Товарищ Сухов, — поморгал, потом распахнул глаза — все, проснулся. Но гость на него уже не смотрел.

— Это что же такое? Как будто бык, — недоуменно произнес Сухов.

— Так точно, бык. Мой, так сказать, опус магнум, прошу любить и жаловать, Ильич оценит.

Еще более недоуменный взгляд.

— Погоди, это на том самом холсте? Ты соображаешь вообще? Я поверить не могу. Холст испортил и, значит, картину не сделал.

Художник шагнул вплотную к нему.

—Я сделал картину. Такой картины ни у кого нет. Я горжусь этой картиной.

Сухов смутился:

— Нет, все-таки погоди. Тебя просили что? Аллегорическое изображение революции в подарок товарищу Ленину от бедноты Ташкента. А это что за подарок? Товарищ Ленин нас засмеет. И не тебя — меня, товарища Тюрякулова, товарища Рахимбаева, всех. Ты понимаешь, что натворил? Нет, Ленину это никто не отправит, а за холст с тебя спросим, уж поверь мне, спросим. Восток, конечно, дело тонкое, но не до такой же степени!

– Нужны Ильичу твои художества, – сестра повозила тряпкой по клеенчатому столу…

— Товарищ Сухов, — в голосе по-прежнему звенел энтузиазм, и даже громкие имена, названные гостем, никакого действия не возымели. — Смотрите, — он показал на разукрашенный цветными прямоугольниками правый рог. — Видите? Это мировая революция. Это и флаги, и цвета кож, и цвета культур — весь мир на этом роге. Сам бык — да, из испанской жизни, коррида, борьба, которая веками велась, подразумевая заранее известный результат, бык всегда погибал, но наша революция, наш пролетариат сломал этот порядок. Это русский бык на мировой корриде! Хвостом задевает солнце, он сам равен солнцу, он сам и есть революция — сильный, неукротимый, невероятный.

Описание, кажется, захватило и Сухова. Охрипшим голосом он спросил:

— Хорошо, а глаза?

Художник подумал о сестре. Спасибо ей!

— А глаза — это уже власть. У власти не бывает других глаз. Гипнотические, опасные, но это та опасность, которой ты сам идешь навстречу. Да что я вам объясняю — вы власть, я вас боюсь, но меня же и к вам тянет, понимаете?

Сухов совсем смутился. Не то чтобы его убедил монолог художника, но:

— Ильичу, конечно, мы это не отправим, — повторил он. — Но ничего страшного, мастерицы вышили золотую тюбетейку, пусть наш дорогой Ильич носит на своей гениальной голове подарок тружеников республики. А быка твоего — хорошо, пусть идет на республиканскую выставку. Народ посмотрит и оценит, ты же знаешь, народ обмануть нельзя. Как он скажет, так и будет.