Лекарь из другого мира (СИ) - Абрамова Маргарита - Страница 6

Он не понимал, почему я растрачиваю свои способности непонятно на что, когда могу помогать людям, нарабатывать себе состояние и влияние, а заодно и укреплять его собственную репутацию как покровителя прогресса.

Для него, человека действия и выгоды, моя одержимость была глупой, даже оскорбительной растратой данного мне шанса. Он приходил ко мне, смотрел на чертежи, покрытые странными символами, и качал головой.

— Ты мог бы уже иметь собственный дом в престижном квартале, а не ютиться здесь, — говорил он как-то, — Имей ты хоть каплю практичности, тебя бы носили на руках. А ты копаешься в этом хламе.

Однажды, после особенно неудачного эксперимента моё терпение лопнуло. Я поведал ему всё, что копилось годами.

Я рассказал ему про то, что я попаданец, что меня занесло в этот мир, и я хочу вернуться обратно. Не в соседнее королевство. Не через море. А обратно. В свой мир.

Он тогда засмеялся, думая, что шучу. Короткий, резкий смех человека, ожидавшего услышать оправдание вроде «ищу философский камень» или «изучаю природу эфира». Моя же история звучала как бред сумасшедшего или сюжет дешёвой баллады, которые поют бродячие певцы.

А потом, заглянув мне в глаза, он увидел в них правду. Не блеск фанатика, а глубокую, выстраданную боль. Ту самую боль, которую не сыграть. Он хорошо разбирается в людях — это необходимость в его деле. Он видел ложь и лесть каждый день. И сейчас он видел нечто иное. Было ясно — я говорю правду или сошел с ума и искренне верю в эту правду.

Я так долго копил это в себе. Никому не рассказывался. Да и некому было.

И тогда я обрушил на него множество информации про наш мир, которую невозможно было придумать. И не ограничился тем, что люди летают по небу в металлических птицах. Я говорил о клеточном строении организмов, о законах термодинамики, о вирусах и бактериях, как о причине болезней, о хирургии на остановленном сердце, о теории относительности. Я рисовал ему схему ДНК (грубо, по памяти), рассказывал о полётах на Луну, о глобальной сети связи, где мысли и слова передаются за доли секунды через воздух. Я сыпал терминами, которые не имели аналогов в его языке, и мне приходилось придумывать описательные конструкции, от которых кружилась голова.

Он слушал. Не перебивая. Его лицо было каменной маской, но глаза, эти проницательные глаза торговца и стратега, выдавали бурю. Неверие боролось с логикой: сумасшедший не смог бы выстроить такую сложную, внутренне непротиворечивую картину. Лжец придумал бы что-то попроще, чтобы его поняли и поверили. А тут была целая вселенная.

Когда я закончил, в комнате повисла тяжёлая тишина. Лоренцо ван Дейк медленно подошёл к столу, потрогал сгоревший провод.

— И этот… аппарат, — произнёс он наконец, обдумывая каждое слово, — который ты пытаешься собрать… Он должен открыть дверь в этот твой мир?

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Он вздохнул, и в его вздохе звучало нечто похожее на уважение, смешанное с жалостью. Жалостью к безумцу, который сражается с океаном, вооружившись ложкой.

И он был прав. Но его правда не остановила бы меня. Конец моим экспериментам положил сон. Он и поставил жирную точку.

Мне приснилась Олеся. Мы шли по берегу моря. Не тому, что виднелось в окно каждое утро. А по берегу в Анапе. В городе, в котором она родилась. Мы каждое лето ездили к ее родителям отдыхать. Я брал месячный отпуск, положенный врачам, и мы наслаждались временем вместе. Это были наши священные недели, когда больница, дежурства, тревоги оставались за тысячу километров. Здесь мы были просто Сашей и Лесей.

Мы шли, держась за руки, и вдруг, посреди этого идеального воспоминания, меня прошибло осознанной реальностью сна. Я понял, что сплю. Но вместо того чтобы размыться, мир вокруг стал только чётче, ярче, а её рука в моей — теплее и настоящей.

— Олеся, — меня накрыло пониманием. Голос сорвался с губ шёпотом, полным изумления и боли. Ее лицо … это было ее лицо, не фантазия, не собирательный образ, каким я ее помнил в последнее время. Она была настоящая.

Я даже почувствовал улыбку от встречи с ней. Такая легкость, когда ты наконец достиг желаемого — долгожданной встречи. На миг забылось всё — порталы, миры, годы разлуки. Она была здесь.

— Лесь… Мне так тебя не хватает. Я вернусь, — слова вылетали сами, обнажая самую суть моей одержимости.

— Саша. Меня там уже нет.

— Нет, ты не умерла…

Она грустно улыбнулась.

— Я тебя люблю, милый… Мы еще встретимся. Однажды… Но дальше ты должен продолжить путь без меня. Твое время не пришло.

— Я не хочу без тебя…

— Обещай мне…

— Нет… Если есть вход, должен быть и выход. Я создам портал и вернусь в ту точку времени. Если существуют межпространственные разрывы, то время тоже может быть нелинейным. Я сыпал своими теориями, своими последними аргументами, как заклинаниями, пытаясь отгородиться от её правды.

— Ты не для этого там.

— А для чего?

Её взгляд стал пронзительным, будто она видела не меня, а цепь причин и следствий, тянущуюся через миры.

— Мирам не хватает развития… — сказала она, и её голос прозвучал эхом, будто в нём говорили не только она, а само пространство.

Кто-то дал нам эту встречу, и также забрал…

Я проснулся резко, весь в холодном поту.

Я же понимал, что на следующий день они должны были отключить ее от аппарата искусственного дыхания. Мозг был мертв уже больше недели, но я раз за разом подписывал отказ. Они должны были пригласить консилиум… Эти мысли, как ледяные змеи, выползли из глубин памяти, подтверждая её слова. «Меня там уже нет». Это не было метафорой. Это был медицинский факт, который я отчаянно пытался игнорировать. В момент пробуждения я знал это с абсолютной, беспощадной ясностью.

Это просто сон. Это мое подсознание помогает самому себе и тем самым оправдывает мои неудачи.

Но сердце твердило обратное. Разум мог строить сколь угодно изящные теории о защитных механизмах психики, но сердце знало. Оно чувствовало в том сне не психологический механизм, а нечто большее.

Это была не иллюзия, созданная уставшим мозгом, а встреча — последняя, прощальная. Меня не было на похоронах и я не попрощался, поэтому изводил себя.

А это было послание. Прощальное, безжалостное и освобождающее одновременно. Она отпускала меня. И приказывала жить. Не в прошлом, а здесь.

Я промаялся весь день, слоняясь по берегу бушующего моря. Я кричал, срывая голос, и мою боль забирал штормовой ветер. Я выкрикивал её имя в пустоту, ругался на неё за то, что оставила, на себя — за то, что не сумел удержать, на богов, судьбу, на всю несправедливую вселенную.

Я рыдал, как ребёнок, и солёные брызги с моря смешивались со слезами на лице. Это был необходимый, последний выплеск всей накопленной за годы ярости, тоски и отрицания. Я хоронил её по-настоящему. И хоронил свою прежнюю жизнь, того Александра, который верил, что сможет всё исправить.

А на следующее утро я переоборудовал свой аппарат в устройство, помогающее людям.

АЛЕКСАНДР

— Ты знаешь кто такой Нурджан? — спросил Элоди.

— Нет. Но я бы не стала с ними связываться, — нахмурилась помощница, — Варвары.

— Кто варвары? — к нам заглянула Александра, — Что случилось? Все такие взволнованные.

— На нас напали…

— Просто жаждали консультацию, — улыбнулся я, — Чрезмерно настойчиво.

Варвар ушел через полчаса, как действие препарата закончилось. Я не был уверен, что он привезет девушку, нуждающуюся в помощи. Но он не сыпал больше угрозами, и взгляд был хоть и недовольный, но не яростный. Значит, все же принял меня всерьез.

— Доктора хотели похитить, — продолжала Элоди.

— Правда? — теперь уже Александра улыбалась.

— Восточные варвары услышали слухи, что он маг-чародей и примчались требовать исцеления.

Александра перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло понимание, которое бывает у людей, слишком близко познавших болезнь. Она знала цену чуду и знала, как тяжело быть тем, от кого его ждут.