Водный барон. Том 3 (СИ) - Лобачев Александр - Страница 1

Каменный Остров встретил меня запахом сырости, ржавого железа и страха.

Я стоял на причале, где только что швартовалась попутная баржа, и смотрел на то, что называлось Волостной школой речного мастерства. Передо мной высилась крепость. Серые стены, толстые, как у острога. Узкие бойницы вместо окон. Массивные ворота, окованные железом, с цепями для подъёмного моста. Над воротами — герб: две скрещённые цепи и якорь. Символ не учения, а власти над рекой.

«Это не место, где учат, — подумал я, оглядывая стены. — Это место, где ломают».

Ветер дул с воды — холодный, влажный, пахнущий тиной и чем-то затхлым, застоявшимся. Волны били о каменные устои причала с монотонным плеском. Вокруг суетились грузчики, таская тюки и бочки. Деревянный ворот на пристани, грубое подобие крана, скрипел, поднимая груз медленно, с перебоями. Причал был узким, люди толкались, мешали друг другу, ругались.

Я машинально оценил логистику порта взглядом Глеба-управленца: «Один кран на весь остров. Очередь из барж. Грузчики работают вразнобой, без системы. Здесь нет хозяина. Здесь есть только пафос каменных стен и хаос у их подножия».

Рядом со мной швартовался струг — лакированный, с золочёной резьбой на носу и кормовым навесом из расшитого полотна. Трап опустили, и на берег сошли трое — парни моего возраста, одетые так, словно собрались на царский пир. Бархатные кафтаны с меховой оторочкой. Сапоги из мягкой кожи. Перстни на пальцах. За ними слуги тащили сундуки — тяжёлые, окованные медью.

Один из парней — высокий, русоволосый, с надменным лицом — брезгливо поморщился, глядя на грязь у причала:

— Федька, неси сундук сам. Я эту мерзость на сапоги не хочу.

Слуга молча взвалил сундук на спину и поплёлся к воротам, сгибаясь под тяжестью.

Я посмотрел на свой мешок — единственный, который висел у меня за плечом. В нём были смена белья, отцовский нож, записи Анфима о глубинах порогов и кошель с деньгами — остаток моих скромных средств. Всё остальное осталось дома: Артель, причал, коптильни, люди, которые теперь зависели от того, что я здесь сделаю.

«Я выгляжу как батрак на фоне этих боярчиков, — констатировал я без обиды, просто как факт. — Но мне не нужны сундуки. Мне нужны знания. И Печать Ловца».

Я перекинул мешок через плечо и двинулся к воротам.

Молодые бояре прошли мимо меня, даже не взглянув — для них я был пустым местом, частью фона. Я не обиделся. В офисе я научился не обращать внимания на тех, кто измеряет людей ценой пиджака. Здесь принцип был тот же, просто вместо Hugo Boss — бархат с собольей опушкой.

Ворота Школы были открыты настежь, но перед ними стояла стража — двое рослых детин в кольчугах, с алебардами. Они просто стояли и смотрели — тяжёлым, оценивающим взглядом.

Я прошёл мимо них, держа спину прямо, не опуская глаз. Не вызывающе, но и не робко.

За воротами открылся двор — широкий, вымощенный серым камнем, мокрым от недавнего дождя. Посередине — колодец с массивным журавлём. Слева — длинное приземистое здание с маленькими окнами. Справа — высокое строение с башней и колоколом. Прямо впереди — здание поменьше, но с резными наличниками и крыльцом о трёх ступенях. Табличка над дверью: «Приемная».

Я направился туда.

Внутри пахло чернилами, сургучом и затхлой бумагой. За длинным столом, заваленным свитками и книгами, сидел дьяк — мужчина лет сорока, в чёрном кафтане. Лицо было бледным, как будто он не видел солнца годами. Глаза — серые, холодные.

Передо мной уже стояла очередь — человек пять. Боярчики, которых я видел на причале, прошли без очереди, просто кивнув дьяку. Тот что-то записал в книгу и махнул им рукой. Они ушли, даже не оглянувшись.

Очередь двигалась медленно. Дьяк неторопливо расспрашивал каждого: имя, откуда, кто отец, есть ли рекомендации.

Наконец дошла моя очередь.

Я подошёл к столу и положил перед дьяком свёрнутое письмо. Печать воеводской канцелярии — красный воск с двуглавым орлом — была цела.

Дьяк взял письмо, взвесил в руке, словно оценивая. Сломал печать. Развернул. Пробежал глазами текст. Лицо его не изменилось, но я заметил, как чуть дёрнулся уголок рта.

Он читал долго — дольше, чем нужно. Наконец поднял глаза.

— Мирон… Заречный, — произнёс он. — Поручительство от Воеводы.

— Да, — сказал я спокойно.

Дьяк откинулся на спинку стула, сложил руки на животе. Изучал меня молча — секунд десять, пятнадцать. Я выдержал взгляд, не моргая. Научился этому на переговорах с норвежцами: кто первый отведёт глаза — тот проиграл.

— Воевода может просить, — наконец сказал дьяк, и в его голосе была ледяная вежливость. — Но Устав Школы утверждает Попечитель. А Попечитель считает, что мест в Благородном крыле достаточно только для тех, кто имеет соответствующее происхождение.

«Савва, — понял я мгновенно. — Попечитель — это Савва Авинов или его человек. Конечно. Он контролирует не только Слободу, но и Школу».

Я не показал ни удивления, ни разочарования. Просто кивнул:

— Понимаю. Воевода просил передать, что он высоко ценит строгое соблюдение Устава. — Я сделал паузу, глядя дьяку прямо в глаза. — Надеюсь, этот Устав одинаков для всех поступающих? Независимо от того, кто выступает поручителем?

Дьяк вздёрнул бровь. Понял намёк. Я не просил поблажек. Я напоминал, что за мной следят.

Молчание затянулось. Где-то в глубине здания скрипнула дверь. За окном прокричала чайка.

— Определю тебя в Общую Палату, — наконец сказал дьяк, доставая перо. — Учебный год обычный. Распорядок строгий. — Он начал писать в толстой книге, не глядя на меня. — И смотри не опаздывай. Завтра на рассвете — Большой Смотр перед Главным Мастером. Все ученики обязаны явиться в чистой одежде и вовремя. Кто выйдет в грязном или опоздает — будет отчислен без права восстановления.

Он произнёс это буднично, но я уловил нотку злорадства.

Я кивнул:

— Понял. Спасибо за наставление.

— Общая Палата — здание слева от колодца. Найдёшь сам. — Он махнул рукой к двери. — Свободен.

Дьяк склонился над книгой, что-то дописывая.

И тут я увидел.

Напротив моей фамилии в списке, в графе справа, стоял жирный красный крест. Нарисован заранее — ещё до того, как я вошёл.

Я взял жетон, развернулся и пошёл к выходу.

«Меня уже вычеркнули, — пронеслась холодная мысль. — Ещё до экзамена, до учёбы. Я — помеченный».

Красный крест в канцелярских книгах означал одно: «отчислен», «мёртв для системы».

Но я был жив.

«Значит, — подумал я, выходя на мокрые камни двора, — они думают, что я не дойду до конца этой недели. Несчастный случай. Провал на экзамене. Что угодно, что можно списать на обстоятельства».

Я сжал жетон в кулаке и пошёл к Общей Палате, чувствуя, как ярость — холодная, контролируемая ярость Глеба-логиста — начинает разливаться по жилам.

«Хорошо, — думал я. — Пусть думают, что я уже вычеркнут. Пусть готовят свои ловушки. Я не просто пройду через них. Я заставлю их пожалеть, что они вообще попытались».

Общая Палата оказалась длинным, приземистым зданием с низким потолком и маленькими окнами. Внутри пахло сыростью, немытыми телами и чадом от печи, которая дымила в углу.

Вдоль стен стояли грубо сколоченные нары в два яруса — без перин, только голые доски с тонкими соломенными тюфяками. Кое-где висели мешки и свёртки. У одной из стен стоял длинный стол с лавками, весь в пятнах и зарубках. На столе валялись деревянные миски, ложки, кувшин с водой.

Народу внутри было человек двадцать. Кто-то сидел на нарах, чиня одежду. Кто-то дремал. Двое играли в кости у стола. Ещё один — парень с всклокоченными волосами и чумазым лицом — возился с какой-то деревянной штуковиной в углу.

Когда я вошёл, несколько голов повернулись в мою сторону. Оценили взглядом — быстро, без интереса. Новенький. Большинство тут же потеряло интерес и вернулось к своим делам.