Где падают звезды - Сапен-Дефур Седрик - Страница 1

Cédric Sapin-Defour

Où les étoiles tombent

Published by arrangement with Lester Literary Agency

© Éditions Stock, 2025

© Капустюк Ю., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри Fiction

Ты родилась через пять минут после полудня.

Ты кричала громко и не таясь, всего секундой от роду, чем привела взрослых в восторг. Лишь потом их это разозлило. Ты весила два килограмма восемьсот двадцать граммов, и твой пупок выглядел идеально, отметил доктор Маурер. Однако о твоей душе он не сказал ни слова: была ли ты ею уже наделена или душа дается уже в процессе жизни?

Матильда – красивое имя, оно не указывает ни на возраст, ни на сословие, ты с самого начала выбрала быть свободной. Ты в семье младшая, и эта роль у нас с тобой общая. Быть младшим, последним – хорошо: от нас меньше требуют и нам больше прощают.

Вот ты и появилась на этой Земле. В этих широтах, в этот период века ничто не препятствует тому, чтобы твое будущее сложилось благополучно.

Это было наше первое сближение, свидетелем которого стал кофейный автомат возле тринадцатой аудитории. Мы взяли кофе со сливками: ты, потому что ты из лагеря любителей шоколада, а я – ценитель крепкого кофе. Поначалу ведь не говоришь о том, что тебе не нравится, сосредотачиваешься на приятном, и этот кофе с молоком нас сблизил.

Вокруг было полно людей, сотни студентов тоже мечтали сдать экзамен[1], и в то же время там не было никого, сплошь размытые фигуры, а ты – четкая, отделенная от всего живого. Шум – и в то же время тишина. Ты всегда производишь такой эффект: когда ты рядом, почти весь остальной мир исчезает. Друзья стояли всего в двух шагах от нас; если прислушаться, можно было услышать их звонкий смех. Неуклюжий верзила Бубу мне подмигивал. В любви и в остальных ситуациях первого знакомства есть момент, когда мы разговариваем вдвоем, только вдвоем, не отвлекаясь на компанию, и это едва ли не самый важный момент в череде первых разов. Потому что мы очень скоро понимаем, способны ли мы ладить без веселого шума товарищей.

Студенты толпой хлынули обратно в аудиторию, и мы за ними.

Давай представим, что в то утро к нам бы подошла гадалка. Мы, любители всяких причуд, встретили бы ее с распростертыми объятиями.

Она бы заглянула в наши пластиковые стаканчики, смахнула своими кривыми ногтями бежевую пену, пробормотала три заклинания и произнесла слова, касающиеся нашего относительного будущего:

– Вы с радостью свяжете свои жизни. Не сегодня вечером, но скоро. Ваши тела, ваши сердца, все, что бьется, соединится. Вас ждет двадцать лет яркой и счастливой жизни. Вы будете играть на улице, смеяться и любить друг друга так, как мало кто осмеливается. Вы будете дорожить каждым часом. Горы станут вашим царством, головокружение и животные – вашими верными спутниками. Вы будете смеяться над страхами. И над людским мнением. Но однажды утром, хотя ничто этого не предвещало, один из вас упадет и разобьется вдребезги; вы не разделите эту боль, другой останется невредимым, но большая часть вас двоих рухнет. И продолжением, более долгим, чем радость, будут страдания, сомнения и сожаления. Вам придется ждать, пока минуют дни.

Она не скажет, кто именно из нас разобьется, и ни ты, ни я ее не спросим.

Что бы мы решили?

Я бы предложил тебе вернуться к твоему виндсерферу, а сам бы вернулся к своей наезднице, каждому в свою спокойную, уютную и предсказуемую жизнь. Затем мы бы посмеялись над этими глупыми предсказаниями, перешли к другим напиткам в компании мадам Ирмы, и в итоге кто-то из нас, дурачков, натянул бы ее фиолетовый тюрбан себе на голову.

Наши четырехцветные ручки легко бы сошли за волшебные палочки, а заклинанием стала бы наша неуемная жажда жизни. Приятели вышли бы из толпы и вернулись к нам. «Оно того стоит!» – закричали мы все хором. На взлеты, на падения, в общем, на все жизненные перипетии мы бы ответили «да». Наконец, чтобы убедиться в том, что наши тела крепки и доблестны, мы бы танцевали всю ночь напролет. А на следующий день, после трех шоколадных круассанов, все было бы забыто.

Сегодня, когда ты вся изранена и в синяках, ведь из нас двоих упала именно ты – и это немаловажно, – как бы мы поступили??

Иногда мне снится, что мы так и не встретились. И что тебе не больно. Чтобы избежать боли, иногда приходится отказаться от всей радости.

Ты пришла в дом, который я снимал в Ревуаре[2]. Какое нежное название для того, кто томится в ожидании встречи. Случайностей не бывает. Мы спали в одной постели, как всегда делают друзья. Ледяная комната была пронизана трещинами, простыни превратились в настоящие снежные заносы. Мы неистово растирали друг друга ногами, как в горах растирают обмороженные конечности. В наших отдельных жизнях было так холодно, что это трение впервые распространилось на все наши тела. На мгновение мы испугались, что любовь сожжет все остальное, но наши взрывы хохота навсегда развеяли эту глупость.

Традиции мы не чтили. Но что касается брака, то на него мы согласились. Чтобы носить одну фамилию; разве мы не говорили друг другу сто раз, что похожи на брата и сестру? В зале торжеств нас было четверо, плюс заместитель мэра, для него это был первый брак, а для нас – последний. Убак тоже там был, голый свидетель, взволнованный, счастливый и взлохмаченный. Сильвен и Ромен смеялись, сверкая белоснежными зубами, Жак Ширак наблюдал за нами из своего сада, а ты погладила свою футболку поло. Мы обменялись стандартными обещаниями, подписали документы, к нам подошла секретарь мэрии, зааплодировала, а Убак залаял. В Пежо 306 без розовых лент нас ждало снаряжение для каньонинга, оно приятно пахло неопреном и этими жизнями, не успевшими высохнуть. Мы пошли поплескаться в водах Монмин, в последнем водоеме нас ждала бутылка, и это было прекрасным купанием в честь бракосочетания.

Можно улыбаться, не воспринимая все легкомысленно. Как ни крути, в конце 212-й статьи ревностный помощник подчеркнул: это обязательство друг перед другом выходит далеко за рамки радостей. Слушайте, смельчаки, отчаянные головы, пока не решили окончательно. Он говорил о несчастьях, а мы притворились, будто не понимаем. Он стремился донести до нас, что именно у мужа или жены спросит врач, бороться ли до конца или отключить от аппаратов. Не у матери, не у отца, и уж точно не у святого Бернара. Да, мы единое целое, но иногда приходится принимать решения в одиночку.

В тот день печальные исходы нас совершенно не волновали, и его слова были настолько неуместны, что пролетели мимо ушей. В наших головах была только вечность.

Лавина сошла на безопасном расстоянии от наших следов, но не настолько далеко, чтобы мы ее не заметили.

Когда мы вернулись в деревню, один из ее жителей, глядя в бинокль, сказал нам:

– Когда-нибудь с вами что-то случится, и вы сами будете виноваты.

Мне показалось, что тем самым он дал точное определение жизни, которая стоит того, чтобы ее прожить.