Одиннадцать домов - Оукс Колин - Страница 8

Примечание Рида Маклауда: Семья Минтус понесла ужасные потери в Шторме 1817 года. Сам Юстас Минтус умрет через две недели от заражения крови в результате ранения, полученного во время Шторма.

Едва ступив на порог дома Беври, я чувствую, как портится настроение. Иногда, проходя сквозь наши резные двухстворчатые двери, я представляю, что мы живем в очаровательном городке вроде Кармела, о котором я когда-то читала. Вот я возвращаюсь в наш воображаемый коттедж, а мама уже ждет меня с тарелкой нарезанных фруктов. Мама трезвая, никаких стаканов с вином в дрожащей руке. Гали где-то тусуется с друзьями – теперь такое трудно представить. По всему домику гремит папин жизнерадостный смех. Мы не связаны никаким наследием, Штормом, долгом перед предками.

Пока я поднимаюсь по крутой лестнице, мечты незаметно тают.

Тихонько стучусь к маме.

– Мейбл, входи.

Она пока не веселится без причины, а значит, еще не дошла до кондиции. Это хорошо. Я открываю дверь.

– Привет, мам.

Она точно закопалась где-то здесь. Комната похожа на театральные декорации пьесы середины века; повсюду – на стенах, зеркалах, спинках кресел – развешены и расстелены кружевные салфеточки.

– Как прошел день в школе, милая? – Мама, сидящая перед туалетным столиком, наполовину оборачивается ко мне.

Я неловко стою посреди комнаты, чтобы не создалось впечатления, будто наше общение продлится дольше необходимого.

– Все нормально, обычная пятница. Сегодня читали дневники.

Мама зачесывает назад светло-карамельные кудри. У висков видна седина.

– Я всегда любила читать дневники. Описание Шторма 1876 года очень динамичное. Есть в нем что-то такое, более мощное, чем в других.

Я вспоминаю Уилла Линвуда, бормочущего про Великий Шторм. Надеюсь, Нора созвонилась с Поупами.

Мама смотрит на меня из зеркала. Она по-прежнему красива, но из-за алкоголя состарилась раньше времени. Кожа на ее лице стала сухой, углубились носогубные складки.

Сделав глоток, мама таинственно понижает голос:

– Странно, что ты не упомянула о появлении в городе новенького Кэбота. Я думала, ты выдашь эту новость в первую очередь. Умираю от любопытства! Он был сегодня в школе?

Я закатываю глаза.

– Ну конечно, ты уже знаешь. Энджи сообщила?

– Мы немного поболтали по телефону, – пожимает плечами мама.

Они с Энджи Никерсон – близкие подруги, каждый день созваниваются. Именно поэтому я стараюсь избегать Энджи.

– Ну так он был сегодня? – с любопытством смотрит на меня мама.

Я тру пальцами лоб, ощущая, как начинает болеть голова.

– Да, новенький Кэбот был в школе. У него такой ошеломленный вид… и грустный.

Мама, словно звезда немого кино, постукивает сигаретой по краю стула. Правда, сигарета не зажжена. С тех пор как умер папа, мама не курит, но ей нравится крутить сигарету в руках. «Она отгоняет демонов», – говорит мама. Я ее за это не осуждаю – у каждого свои недостатки.

Тук, тук, тук.

Мама со вздохом откидывается на спинку стула.

– Вряд ли он что-то знает об острове, если только мать ему не рассказала. А она не могла это сделать, поскольку уехала. – С Уэймутом связан один интересный момент. Тот, кто покидает его надолго, забывает о том, что у нас тут происходит. – Но даже если она забыла про Уэймут, ее постоянно тянуло обратно. – Тук, тук, тук. – Мейбл, тебе следует рассказать ему до того, как он узнает сам каким-нибудь ужасным образом. Например, над ним начнут издеваться из-за железной плетки.

Мне это даже в голову не пришло, но мама права. Вот будет кошмар. Но наши мальчишки не станут издеваться. Или станут? Я представляю самодовольную физиономию Эрика Поупа.

Поворачиваюсь, чтобы выйти, но тут мама притягивает меня к себе тем же движением, каким она это делала, когда я была маленькой. Я невольно прижимаюсь к ней, и меня обдает острым винным дыханием.

– Ты пойдешь сегодня к Никерсонам? – спрашивает мама.

Я дергаю плечом. Она приподнимает мое лицо за подбородок, и я вижу в уголках ее глаз остатки золотых теней. Мне становится невыносимо грустно. Мама всегда просыпается, полная надежды; принимает душ, красится. Потом наступает полдень, и один стакан становится тремя, а к тому времени, когда я возвращаюсь из школы, все добрые намерения давно покоятся на дне бутылки.

– Сходи, пожалуйста, Мейбл. Пусть хоть кто-то из этого дома хорошо проведет время. Будь ребенком, совершай ошибки. Целуйся за деревом.

– МАМ!

Она заправляет мне за ухо прядь волос.

– Извини. И не забудь поблагодарить Ноа и Энджи за приглашение. Я сегодня не в настроении.

«И у тебя впереди длинная ночь с алкоголем».

– Я попрошу Джеффа дать тебе с собой какой-нибудь гостинец. Или он тоже идет?

– Приглашены только семьи. Без стражей, – бормочу я. – И потом, если он пойдет, кто останется с Гали?

У мамы темнеют глаза.

– Я здесь, – резко отвечает она. – Этого вполне достаточно. Я тебя дождусь.

– Конечно, – бурчу я.

Сердце сжимается от горечи и желания, чтобы мама и правда дождалась. Но я знаю, что она не дождется.

Оставив маму заниматься самоуничтожением, я взбираюсь на самое высокое место в нашем жилище, которое многие назвали бы «вдовьей дорожкой». Но мы зовем его Облачным мостиком и каждый день поднимаемся туда, чтобы осмотреть окрестности. Говоря «мы», я имею в виду себя и Джеффа. Я выхожу через узкую дверцу на помост, расположенный высоко над домом.[4]

Отсюда открывается чудесный вид. На востоке сильный ветер раскачивает острые, как иглы, верхушки голубых сосен. Слева от меня ласкаются к скалам волны Нежного моря. Притихнув, смотрю, как небо окрашивается в темно-розовый цвет, напоминая об осенней урожайной поре и пылающем очаге. О вещах, старинных, как этот дом. И этот остров.

Горизонт пуст, поэтому я тянусь к стальному ящичку, прикрепленному к карнизу, и достаю из него рацию. Включаю ее и настраиваю на одиннадцатый канал.

– Это Мейбл Беври с Облачного мостика. Прием.

– Мейбл, это Алистер из дома Кэботов. Прием.

Уф, ну конечно, он сегодня дежурит.

– У нас никаких новостей. Еще раз прием.

– Спасибо, Мейбл, я отметил в дневнике. Не могла бы ты измерить плотность воздуха? Прием.

Я закатываю глаза, но выполняю просьбу. Висящая на стене красная карманная метеостанция «Кестрел» измеряет скорость воздушного потока, испаряемость и плотность воздуха. Я скучным голосом зачитываю показания. Мы постоянно проводим эти замеры в надежде, что они помогут нам спрогнозировать следующий Шторм, но до сих пор это не помогало.

В рации потрескивает голос Алистера:

– Благодарю, мисс Беври. Судя по всему, сегодня все в порядке. Конец связи.

Я уже готова выключить рацию, но вдруг, замявшись на мгновение, окликаю против воли:

– Мистер Кэбот?

Неловкая пауза.

– Э‐э-э… да?

– Можно пригласить Майлза на вечеринку к Никерсонам?

Меня корежит от звука собственного голоса, ставшего вдруг таким высоким от волнения. Хлопаю себя по лбу рацией – как же это глупо! Как глупо! Алистер молчит, и я мысленно молю землю разверзнуться и поглотить меня целиком и полностью. Наконец рация оживает вновь.

– Э… конечно, Мейбл. Я передам. Хорошего вечера. Конец связи.

Я не успеваю погрузиться в пучину стыда – рация опять пищит.

– Да? – торопливо спрашиваю я.

Слышится треск электрических разрядов, а потом раздается голос Джеймса Гиллиса, вредного младшего братишки Норы. Вечно он подслушивает чужие разговоры.

– Майлз и Мейбл на дереве сидели, на ветке качались и ЦЕЛОВАЛИСЬ!

– Заткнись, Джеймс! Я сейчас позвоню твоей маме, – шиплю я. Блин, это же общий канал. – Джеймс! Отключись!

Он издает неприличный звук и с хохотом отключается. Привалившись к ветхому каменному дымоходу, выходящему на Облачный мостик, я издаю стон. Если знает Джеймс, значит, скоро будут знать все остальные.