Подари мне ракушку каури. Рассказы и миниатюры - Суркова Мила - Страница 2

Я вижу маму, чувствую отчаяние влюбленного мальчишки, ищу в своих глазах его отражение, ощущаю вкус его запоздалого поцелуя. Прошлое становится настоящим вместе с ароматом курабье. И возвращается чистая радость, чистое счастье, что бывает, оказывается, не только в детстве. И я нежно оберегаю мои счастливые мгновения, не исчезающие в непрерывном времени.

1

Малыш долго не мог заснуть. Реснички слипались, словно смазанные медом, но он снова и снова открывал глаза. Его тревожила полоска света под закрытой дверью спальни родителей. Обычно в это время там было темно. Но сегодня мама все ходит и ходит по комнате: ее шаги слышны то возле двери, то возле окна. Сашка даже представил, как колышется ее длинная синяя юбка с желтой каемкой по низу.

– Это солнечная дорожка, – вчера говорила мать четырехлетнему сыну. – У нее нет начала и конца. Смотри! – она брала руку ребенка и водила по золотистому краю.

Босые ножки коснулись пола. Мальчик приоткрыл дверь и увидел, что мать надела теплую кофту и собралась уходить.

Она взглянула на него – глаза показались чернее, чем были на самом деле.

– Мама!

– Молчи, – прошептала она, приложив палец к губам, и прошла мимо. Бесконечная желтая дорожка вилась возле ее ног.

Сашка снова лёг, но сон прошел окончательно. Он ждал маму.

Может быть, она пошла посмотреть на звезды? Мама часто рассказывала детям о них. Поздно вечером они любили лежать на широком топчане во дворе и смотреть в темно-синюю ткань неба, проколотую звездами. Мать укрывала его и сестру пледом, прижимала к себе и слегка покачивала. Сашка вдыхал ее запах и думал, что так пахнут звезды.

– Это Большая Медведица, – показывала она, держа их ладошки в своей.

– Мама, где? Где ушки и хвост? Это же похоже на ковш, – удивлялись дети.

– Да, мои золотые. Зачерпнешь им в жаркий день студеной воды из небесной реки, выпьешь, и она поведает свои секреты.

– Правда?! – изумлялся малыш.

Он закрывал глаза, летел к небу, пил волшебную воду, слушал шепот звезд и не чувствовал, как мама уносила его в дом, укладывала в кровать, шептала: «Мой маленький звездочет».

Но почему же сейчас она не захотела взять его с собой?!

Сашке стало страшно. И он громко закричал:

– Мама!!!

На соседней кроватке проснулась пятилетняя Оля, легла к нему и стала успокаивать:

– Сашка, не плачь! Мама скоро придет. Я ее поищу во дворе, а ты пока посмотри, какая красивая паутинка около двери.

Оля вышла из детской. Мальчик разглядывал овальную сеточку, похожую на одуванчик, даже подошел поближе: он любил паучков, ему нравилось наблюдать, как они ткут замысловатый рисунок, пряча невидимые ниточки под брюшком, чтобы никто не распутал их лабиринты.

В комнату с плачем вбежала сестра:

– Мамы нигде нет! Это я виновата… Это из-за меня мама ушла. Я сегодня ее не слушалась…

Сашка обхватил Олю тем же движением, каким отец обнимал маму, если она плакала. Это случалось, когда она читала книгу или слушала, как поют дети.

– Оля, мама придет, – твердо сказал он.

Малыши легли вместе и, наплакавшись, уснули.

Утром соседи подняли тревогу, начали поиски. Безуспешно. Куда могла уйти умная и спокойная женщина без вещей и документов, оставив маленьких детей?

Отец малышей в это время находился в Москве, готовился к презентации своей книги, но, получив страшную весть, вернулся.

В памяти Сашки сохранился образ матери – воздушный, нечеткий, будто просвечивающий сквозь паутину дней его жизни. Долгие годы ему казалось, что она ушла по лунной бесконечной дороге, а их оставила на темных тропинках жизни.

2

Наш самолет вылетел с опозданием. С нетерпением смотрю в иллюминатор, жду, когда появится Волга.

Мое волнение передалось женщине, сидевшей рядом:

– Вы боитесь летать? – участливо спросила она.

– Нет, больше двадцати лет не была здесь. Волнуюсь…

– А я всю жизнь прожила в Волгограде, – заметила женщина. – К родителям?

– Родных у меня здесь уже нет. К друзьям детства и юности, – ответила я, подумав, как банально и скупо звучит вторая фраза.

Нет, не так. Здесь осталось то мое «я», которое уже не вернется. Вот к нему я и еду. Оно здесь, на этой волжской земле, и тянет меня тонкими, но крепкими нитями души ли, сердца ли или всей моей сутью. Оно прочно держит на земле, не дает споткнуться или сорваться с кручи, не закричать истошно, когда боль душевная рвет все внутри. Оно приходит вместе с воспоминанием о ласковых руках бабушки, успокаивает и мягко приговаривает: «Было же тебе хорошо. Было же счастье здесь!» Это золотистое сияние детства греет и воскрешает.

В зале ожидания ко мне подходит высокий улыбающийся мужчина. Сашка?! Какой красивый! Где тот мальчишка с пропыленными вихрами и грустными глазами? И лишь когда он произнес: «Верочка, радость моя…», а его картавое «р» вместе с теплыми губами прикоснулось к моей щеке, я выдохнула:

– Это ты?

Он улыбнулся, словно подсолнушек повернулся к солнцу, как говорила моя бабушка:

– Это мы.

Я провожу рукой по его волосам:

– Где твой непокорный вихор?

– Верочка, где твои косы?

Он обнимает меня, и я прижимаюсь к нему, пытаясь забыть все и вернуться в воздушную безмятежность моего прошлого.

К нам подходит темноволосая красивая девушка лет двадцати.

– Это моя дочь Вера, – знакомит он нас.

Я обнимаю свою тезку:

– Две Веры.

– Нет, – смеется Саша. – Три Веры. У меня же мама Вера.

Я удивлена. Ничего не понимаю. Точно помню, что его мама – Ирина. Мне не терпится спросить, но не знаю, как это сделать.

Мы выходим из здания, и я впитываю родной степной воздух, подставляю лицо жаркому сентябрьскому солнцу. Ни облачка. Светлый путь в светлое прошлое.

Ветер приподнял мои волосы, поиграл ими и бросился к листьям клена, развернув их изнанкой – она оказалась светлее. Дерево преобразилось: к цвету зеленой листвы добавились мазки серебристого. Так и у меня, думала я, подул шквал неожиданных перемен, и жизнь приобрела иные оттенки: слой светлой краски лег на темный фон моей судьбы.

Мы с Сашей садимся в машину сзади, дочь – за руль. «Так вам удобнее будет общаться», – улыбается Вера.

Боже, какие у нее глаза! Темно-сливовые, с мягким блеском. Ресницы в пол-лица, а изгиб черных бровей над ними – идеальная линия древнего восточного писца.

Начинается вечное: «А помнишь?» Да, Саша, хочу помнить только детство, но есть еще та память, когда сердце разлетается на осколки. Эти осколки сидят во мне, как у дедушки после войны. Неловко двинешься – болит.

– Саша, ты не забыл, как я с тобой дралась? Бабушка говорила: «Тихоня, а если ее обидят, спуску не даст». Но ты меня не обижал, защищал, но иногда задирал, злил меня. Скажешь что-нибудь – и наутек.

– А мне нравилось, что ты за мной бегаешь. Догонишь и кулачками стучишь по спине.

Я вспомнила, как однажды Саша спросил:

– Верочка, хочешь, я научу тебя летать?

– Как? Давай! – радуюсь я и лезу к нему через дырку в заборе, что разделяет наши дворы.

Мы разбегаемся, машем руками, но ничего не получается. Прыгаем с лавочки, стараясь продержаться в воздухе. Нет, не летим. Саша приносит старый зонт. Может быть, с ним получится? Мы верим, что вот-вот станем невесомыми и воспарим, как пушинки одуванчика.

За разговорами и смехом не заметили, как приехали. Наш поселок, наша Московская улица. Сердце забилось. Но почему улица такая узкая? Раньше она была шире. Узнаю дома. Отремонтированные, но те же самые.

– Саша, я могу с закрытыми глазами здесь пройти, я помню все. Я хочу зайти в мой дом. Нас пустят?

Саша звонит в дверь. Я волнуюсь, как перед первым свиданием.

Снаружи дом обложили кирпичом, и внутри он чужой: модные обои на стенах, современная мебель и светильники. Встречают иные запахи. Показалось, в том углу, где у нас была печь, дрогнули тени, метнулись ко мне, послышалось дедушкино кряхтенье, запахло бабушкиными пирожками.