Ледяная подача - Фокс Вероника - Страница 2

«Животное, – мысленно цежу каждое слово, глядя, как он разворачивается и отходит. – Чистое животное. Ни такта, ни понимания, ни капли уважения».

Медленно поднимаюсь. Движения – как в замедленной съёмке. Ракетка. Планшет. Наушники. Каждый предмет беру с преувеличенной аккуратностью, будто от того, как ровно я сложу вещи, зависит всё.

Они все такие. Хоккеисты. Шумные, грубые, уверенные, что мир должен подстраиваться под их эмоции. Как стадо. Как толпа. Ни тени индивидуальности – только общий рёв, общий смех, общие шутки.

Сумка застёгивается с тихим щелчком. Слишком тихим для того хаоса, что бушует внутри. Я провожу ладонью по столу – ровно, методично, словно стираю следы своего присутствия.

Он думает, что быть человеком – это орать и хохотать? Что искренность – это когда ты вываливаешь свои эмоции на всех вокруг, не задумываясь, кому они нужны?.

Выпрямляюсь. Окидываю взглядом кафетерий. Все смотрят – кто с любопытством, кто с неловкостью, кто с едва скрытой насмешкой.

Мне всё равно.

Пусть смотрят. Пусть думают что хотят. Я не стану опускаться до их уровня. Не стану кричать, не стану оправдываться, не стану доказывать.

Шагаю к выходу. Внутри всё кричит, но снаружи – ни тени смятения. Я иду ровно, спиной чувствуя его взгляд. Он всё ещё там, за моим плечом, невидимый, но ощутимый, как нависшая туча.

Ненавижу. Ненавижу их всех. Их шум, их бесцеремонность, их уверенность, что они могут вторгаться в чужое пространство и считать это нормой.

Двери кафетерия распахиваются передо мной. Свежий воздух бьёт в лицо, но не приносит облегчения. Я иду вперёд, сжимая сумку так, что пальцы белеют.

***

Я рухнула на кровать, даже не потянувшись к выключателю. В густой темноте безжалостно сиял экран телефона – синий свет резал глаза, будто намеренно усиливая и без того раскалывающуюся головную боль.

Чат «Большая четвёрка» пылал нестерпимым огнём ожидания – подруги точно знали время моего матча и теперь нетерпеливо стучались в моё опустошённое сознание.

Рина: Ну что, наш гроссмейстер, как сражение? Ждём‑ждём!Соня: Рина, не дави. Анфиса, выдыхай сначала. Пиши, когда будешь готова.Ника: Орлова, время вышло. Счёт 0:0? Или уже есть результат?

Я сжала зубы так, что заныли челюсти. Пальцы дрожали над клавиатурой, словно пытались оттолкнуть неизбежное признание. Внутри всё кричало: «Не пиши! Не признавайся!» Но от правды не убежишь.

Почти не глядя, тыча в клавиши, я выплеснула главное – коротко, резко, без прикрас:

Анфиса: Всё плохо. Проиграла. Сама. На ровном месте.

Три точки появились мгновенно – будто невидимые молоточки застучали по нервам. А потом – взрыв.

Ника: КАК? Суворовой? Ты что, с похмелья играла? Её левый кросс – дыра насквозь, мы же сто раз разбирали!

Рина: Фисечка, нет… Но это же не конец света! Мы же все проигрываем!

Соня: Девочки, стоп. Анф, дыши. Где ты сейчас? Дома?

Я закрыла глаза, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Потом резко распахнула их – мир всё ещё был здесь, безжалостно чёткий и беспощадно реальный.

Вторая волна ярости накатила внезапно – уже не на себя, не на своё поражение, а на него. На этого наглого, самоуверенного чужака, который словно нарочно поджидал, чтобы ткнуть пальцем в свежую рану.

Пальцы сами забегали по экрану – слова лились потоком, обжигая кончики пальцев:

Анфиса: Дома. Вообще‑то поражение – это ещё полбеды. Вот что реально добило… После матча зашла в кафе в „Олимпе“, и тут заваливается толпа хоккеистов. Шум, гам, ржач на весь зал. А во главе – один тип… Высоченный, наглый до невозможности. Глаза – как у волка зимой: холодные, пронзительные.

Рина: Ой, хоккеисты… Они всегда такие громкие, как дети малые.Ника: Запоминай лицо. Мы его найдём. Дальше что?

Я набрала воздух, будто перед прыжком в ледяную воду. Пальцы замерли над экраном – заново пережить этот момент, выложив его словами, оказалось почти физически больно. Но подруги ждали.

Анфиса: Он посмотрел на меня, таким холодным, оценивающим взглядом, и сказал: «Что, королева, свой корт не убрала?».

В чате повисла мёртвая тишина – не просто пауза, а будто весь цифровой мир затаил дыхание. Десять секунд. Пятнадцать. Даже анимированные точки не шевелились. А потом экран взорвался огненным шквалом сообщений.

Ника: ВСЁ. Я ДОГОВОРЮСЬ. МНЕ НУЖНО ЕГО ИМЯ, ФАМИЛИЯ, ГРУППА КРОВИ И РАСПИСАНИЕ ТРЕНИРОВОК. Я ЭТОМУ ПРИДУРКУ СЕЙЧАС ТАКУЮ МЕНТАЛЬНУЮ АРИФМЕТИКУ УСТРОЮ, ЧТО ОН БУДЕТ «УБИРАТЬ» СВОИ МОЗГИ С ЛЬДА ШАЙБОЙ.

Рина: Ника, перестань! Он же просто дурак, не понимает, что говорит! Фисек, он не знал о матче! Это случайность!

Соня: Ника, успокойся. Анфиса, это ужасно. Но Рина права – он не мог знать. Он просто хам, который бросается обидными фразами наугад.

Я уставилась на сообщение Сони. «Наугад». Нет. Не наугад. Внутри всё сжалось, когда я снова увидела его взгляд – холодный, точный, как скальпель.

Анфиса: Он ЗНАЛ, Сонь. Я видела его глаза. Он не наугад. Он посмотрел на меня и УГАДАЛ. Увидел, что я проиграла. Что я не справилась. И ткнул именно туда. Это было… профессионально гадко.

Чат мгновенно разделился на два фронта – как всегда, когда дело касалось чего‑то по‑настоящему болезненного.

Ника: Он ничего не угадал! Просто метнул грязь наугад – и случайно попал. Но теперь он – мой клиент. Анф, где ты его видела? В «Олимпе»? Завтра выясню, какая хоккейная команда там лёд арендует после 18:00. Приду на тренировку. Или… нет, лучше в раздевалку загляну. Без разницы. Объясню ему про личное пространство, про нормы этикета и про то, что бывает с теми, кто обижает моих друзей. Юридическим языком. Очень, очень громко.

Анфиса: Ник, ну правда, раздевалки – это уже перебор…

Ника: Не перебор, а необходимость! Чисто из принципа! Таких типов надо ставить на место сразу, пока они не почувствовали вкус безнаказанности. Или ты хочешь, чтобы он и дальше ходил, сыпал своими «королевскими» шуточками в адрес каждой, кто не в настроении?

Рина: Да остановитесь вы обе! Анф, слушай сюда. Я тут как раз леплю пельмени – с мясом, с луком, с перчиком. Целая гора, представляешь? Приезжай прямо сейчас. Съедим их все до единого – со сметаной, с маслом, с безумным количеством зелени. Забудем про этого… придурка, про матч, про всё. Он – просто дурак. Матч – это опыт. А пельмени – вот они, реальные, тёплые, вкусные. Приезжай, я тебя обниму, включим дурацкий сериал про балерин и будем хохотать до колик. Ну как?

Анфиса: Рин, я не могу. Я даже смотреть ни на что не могу. Всё размывается перед глазами.

Рина: А пельмени можно! На них даже смотреть не обязательно – их надо просто есть. И чувствовать, как тепло идёт изнутри. А ещё у меня есть мороженое. Фисташковое. Оно лечит всё, я сто раз проверяла. Приезжай – и мы устроим сеанс экстренной гастрономической терапии.

Соня: Рина, забота через еду – это мило, но сейчас не сработает. Анфиса, дай я скажу. Ты сейчас в состоянии острой боли от двух ран. Первая – профессиональная: ты проиграла, и твоя безупречная система дала сбой. Вторая – личная: тебя унизил незнакомец, причём ударил точно в самое больное – в твой профессионализм. Тебе кажется, что это звенья одной цепи. Но это не так.

Ника: Как это не так?! Он же про корт сказал! Специально!

Соня: Ника, пожалуйста, помолчи минуту. Он мог сказать что угодно – про твой внешний вид, про сумку, про причёску. Но он попал в самое больное, тыча пальцем в небо. Понимаешь? Он не «угадал» – он увидел просто рассерженную, униженную девушку, которая ищет, на ком сорваться. А он, такой же задиристый и глупый, сорвался на тебя первым. Его вина – в хамстве. Твоя «вина» – лишь в том, что ты оказалась мишенью в неудачный момент.

Анфиса: Значит, это я сама виновата, что он так со мной разговаривал? Прекрасно.

Соня: Нет. Ты не виновата ни в чём. Но твоя реакция на него – это эхо твоей реакции на поражение. Ты сражалась с ним, как сражалась бы с Ольгой на корте, если бы могла отыграться. Ты перенесла бой туда, где его можно было просто… проигнорировать. И проиграла ещё раз – потому что он не играет по твоим правилам. Он играет в дворовый хоккей словами, где главное – задеть. А ты пыталась играть по правилам большого спорта – честно, по‑настоящему. Вот и всё.