Жонглёры - Панова Ксения - Страница 3

И так бы они и жили-поживали, если б Гуго не приспичило снова испытать силу своего лба. Однажды заехал к нему приятель, знаменитый шутник и зубоскал, и ну трунить над ним: «Ты, говорят, Гуго, своим лбом быка уложил, а спорим, что пробить каменную стену тебе не под силу?». «Спорим!» – сказал Гуго. Тут надо заметить, братцы, что оба уже были порядочно набравшись. Плюнули они на ладони и ударили по рукам. Вышли на улицу, нашли первую попавшуюся стену, покрепче, а приятель и говорит: «Бей!». Гуго отошел, пригляделся, разбежался и рванул…

К чести Гуго, надо сказать, что потом, оглядев ту стену, нашли на ней все же небольшую трещинку, как раз в там, где ударил лбом Гуго, но вот сам Гуго… Увы, братцы, как рухнул он после того столкновения, так уже и не встал. Да! Что наша жизнь! Пылинка на деснице Господней!..

Горько плакала Жанна, а граф Тибо, как услыхал, что не стало одного из его самых доблестных рыцарей, дюже опечалился и решил навестить его могилу, а заодно проведать молодую вдову. Стоило же ему увидеть Жанну, он так пленился ее красотой, что тут же начал оказывать ей всяческое покровительство, а вскорости и вовсе предложил перебраться поближе к нему в Труа. Как ответила на то Жанна, я, ребята, поведаю позже, пока же вернемся к трубадуру Жофре, которого мы бросили на дороге.

Слухи о красоте, изысканности и вежестве дамы Жанны де Белье, прельстившей графа Тибо, так его взволновали, что он немедленно влюбился и положил себе за дело чести ее увидеть. А, ежели, братцы, вам это кажется неразумным, а кому-то так, может, и вовсе глупым, знайте: таков уж был тогда обычай. Закрывая глаза, трубадур Жофре воображал все прелести Жанны и говорил себе, что дамы, прекраснее ее на свете нет. Он даже сложил в ее честь несколько кансон, в том числе и кансону «О несравненной». Этой песней он рассчитывал добиться расположения Жанны и тем самым проложить путь в палаты Тибо. А путь этот был ему нужен позарез. Ибо трубадур Жофре ле Сот, хоть и обладал утонченным вкусом, тягой к прекрасному и изысканностью манер, денег не имел ни гроша.

Сыскав одежку без дырок и купив на последние деньги коня, он отправился в путь вместе со своим жонглером Пипино, малым недюжинного роста и небольшого ума. Но в дороге Жофре занемог и уже готовился отдать богу душу, когда мимо, на счастье, проехала повозка епископа Шампанского. Епископ, сжалившись над страданиями трубадура, взял его внутрь, и последние лье они проделали вместе. Его Преосвященство пытался укрепить дух больного примерами из святого писания и рассказами о знаменитых страстотерпцах, а Жофре, как только его немножко отпускало, принимался воспевать неземную красоту дамы Жанны. Так ехали они, коротая время в мирных беседах.

– А еще, сын мой, расскажу вам о том, как язычники содрали кожу со святого Варфоломея. Сначала повесили они святого на крест ногами вверх, а челом вниз, но, видя, что и тут он не кончил проповеди, сняли, и, взявши кривые, остро отточенные ножи, спустили с него кожу, будто с теленка… А святого Вита, как вы, наверняка, знаете, варили в котле, в кипящем масле…

– Отче, – жалобно прервал его трубадур, – был ли хоть один святой, который умер своей смертью, в довольстве и сытости, а не от рук палачей? Прошу, Ваше Преосвященство, если есть такой святой, то я бы с удовольствием о нем послушал…

– Боюсь, что нет, сын мой. Все это я рассказываю вам не ради того, чтобы напугать страшными видениями, а едино лишь с одной целью: внушить вам мужество и уверенность, что земная наша жизнь есть только приготовление к жизни горней… И на вашем месте я бы не сетовал на свои страдания, а радовался и ликовал, ибо, чем больше претерпишь на земле, тем больше грехов проститься на небе… Святая Екатерина, например, которую секли воловьими жилами…

Но видя, как при этих словах, спутник его застонал и побледнел, епископ прервал речь и обеспокоенно спросил:

– Сын мой, не пора ли вам причаститься и собороваться? Судя по всему, Господь вот-вот призовет вас…

– О нет! – воскликнул трубадур Жофре. – То есть я хотел сказать, – смутившись, добавил он, – что не могу покинуть сей грешный мир, не увидев ее!

– Кого ее, сын мой? – участливо спросил епископ.

– Ее! Образец красоты, чистоты и прелести! Несравненную! Даму, которую я полюбил высокой любовию, едва лишь услышав о ней…

– Возможно ли такое, сын мой, полюбить даму, ни разу не видя ее? – удивился епископ.

– Ах, отче! – вздохнул Жофре. – Это правда, я не видел ее, но люблю всем сердцем, ибо сердце мне подсказывает, что эта дама – кладезь небывалых достоинств! Ведь полюбил же трубадур Джауфре Рюдель графиню Триполитанскую, ни разу не видя ее, по одной лишь доброй молве…

– В самом деле, – согласился епископ.

– … и отправился освобождать гроб Господень, лишь бы лицезреть ее, но дорогою занемог, а графиня Триполитанская, как узнала о том, сама пришла к нему, и трубадур Джауфре Рюдель испустил дух у нее на руках, а она так опечалилась, что постриглась в монахини… Скажите, Ваше Преосвященство, есть ли в Труа монастырь?..

– Конечно, сын мой.

– Надеюсь, и я, как славный Джауфре Рюдель, перейду в руки Господа прямо из рук моей госпожи, которую я называю Несравненной, а она, полагаю, сразу удалится в монастырь…

И, закрыв глаза, он принялся тихонько напевать кансону «О Несравненной». Но вдруг до ушей его донеслись столь дикие, столь жуткие звуки, что он подпрыгнул и с изумлением узнал собственное творение. Казалось, черти утащили его кансоной и в бешенстве рвут на части. На мгновение Жофре ле Сот позабыл о хвори, вскочил, но одна из лошадей, напуганная несусветными звуками, рванула в сторону, трубадура швырнуло на дно повозки, сверху на него повалился епископ. Повозка съехала на обочину и там остановилась. Его Преосвященство поднялся, крестясь и поправляя шапочку. Трубадур Жофре, помятый и ушибленный, на карачках подполз к краю повозки и выглянул наружу. И он, и епископ с удивлением увидели трех жалкого вида бродяг, один из которых, улыбаясь, кланялся и прижимал к груди виолу, а два других, длинный и толстый, неуверенно топтались сзади. Первым пришел в себя священник и обратился к троице со словами, кои уже приводились прежде, поэтому нет нужды их повторять.

Пока меж ними длился разговор, трубадур Жофре лишь удивленно таращил глаза, когда же он услышал, как Бертран нагло объявил себя автором кансоны, вся кровь закипела в нем, и, забыв о ломоте в спине и мучительном крученье в животе, он выпрыгнул из кибитки и закричал, как вы помните:

– Врешь, негодяй! Я автор сей замечательной кансоны!

И еще добавил:

– Как смеешь ты, бродяга, плут, паршивый пес, присваивать себе авторство сих изысканных строк, да еще и поганить их своей грубой глоткой!

Увидев перед собой тощее, разгневанное лицо, Бертран спервоначалу растерялся и даже слегка попятился, отдавив ноги Этьену и Франсуа, однако быстро нашелся.

– Ладно, так и быть, дружище, – сказал он, – возвращаю тебе авторство все целиком, вместе со всеми титулами.

И обернувшись к Его Преосвященству, изумленно молчавшему, он проговорил:

– Простите, отче, я брякнул это не от злонамеренного желания соврать, а от одного лишь художественного вкуса, ибо каждому артисту дозволено приукрашивать.

Епископ хотел было ответить, но в этот момент Жофре ле Сот вдруг уразумел, какие такие титулы только что вернул ему Бертран.

– Ты оскорбил меня, мерзавец! – закричал он.

– Каким же образом, сеньор? – как ни в чем не бывало отозвался Бертран.

– Ты назвал меня глупцом и неряхой! Беру в свидетели весь этот добрый люд и Его Преосвященство – он назвал меня так!

– Вовсе нет, – невозмутимо проговорил Бертран, – глупцом и неряхой, а еще неотесанной дубиной я назвал автора кансоны.

– Но автор кансоны я!

– Как вам будет угодно, – пожал плечами Бертран.

– Так выходит, что это я – глупец и неряха?!

– Нет, сир, – окинув его с головы до ног внимательным взглядом, проговорил Бертран, – вас бы я назвал, не будь здесь Его Преосвященства, дубиной стоеросовой…