Жонглёры - Панова Ксения - Страница 1

в которой Бертран по прозвищу Подкидыш, Этьен, более известный как Звездочет, и Франсуа немудреного прозвища Толстяк шагают по дороге в Труа, и на той дороге встречают проезжающую мимо повозку

Святые угодники, ну и публика собралась сегодня! Здоро́во, пройдохи! То есть я хотел сказать: доброго вечера, славные господа, прелестные дамы! Ну и набилось вас – все равно что воробьев под стреху! Оно и ясно, когда за окном такая свистопляска, дождь лупит по шее, а холод пробирает до костей, приятно посидеть у огонька да пропустить стаканчик-другой, да послушать кой-чего, да порассказать…

Ну-ка, папаша, убери свои ходулины, дай мне место у очага! А ты, хозяюшка, принести-ка чего-нибудь выпить да пожевать! Да не слушай тех зубоскалов, которые болтают, будто у Жана отродясь не водилось и пол гроша! За приют и харчи я рассчитаюсь такой монетой, которую не чеканят даже при дворе короля нашего Людовика, храни Господь его душу!

Посиди со мной, красавица! Да будет тебе известно, что Жан, то бишь я, которого злая молва величает «Жан-Побрехун», а добрая – «Жан-Язык-без-костей», странствующий поэт… Кто сказал «бродяга»?! Не бродяга, глупая твоя харя, а неутомимый искатель приключений, певец Любви и Красоты! Без устали брожу я вот с этой своей лютенкой по городам и весям, слагаю прелестные кансоны и гордые сирвенты, воспеваю Добро и Правду и, стало быть, высмеиваю Злобу и Кривду. Нынче воротился я из Шампани, и весь, будто майский куст розами, усеян тамошними историями. Особенно же полюбилась мне одна, в коей речь идет о трех жонглерах, трех закадычных приятелях, которые всегда были вместе и никогда не разлучались, словно три брата: о Бертране по прозвищу Подкидыш, об Этьене, более известном как Звездочет, и о Франсуа немудреного прозвища Толстяк.

Итак, славные господа и прелестные дамы, подходите ближе да растопырьте уши, ибо колки на моей лютне уже подкручены, а струны натянуты!

В месяце июле, в году 1250 от Рождества Христова по дороге, ведущей из Парижа в Труа, шагали трое: длинный, будто верста, и тощий, словно жердь, малый с мечтательным взглядом, крепыш с соломенной шевелюрой под истрепавшимся красным колпаком и грустного вида толстяк, тяжело вздыхавший и обливавшийся потом.

Солнце одинаково нещадно палило всех троих, одинаково ныли ноги в стоптанных башмаках, и одинаково урчали три голодных брюха. Однако три головы думали каждая по-своему.

Длинный, Этьен, прикидывал в уме, благоволят ли им звезды, и считал придорожные кусты, загадывая на чет и нечет. Выходило так, что если Сатурн сейчас в Козероге, то быть удаче, а если в Водолее, беде. Что же до кустов, Этьен решил: четное количество означает скорую пирушку, нечетное – ничего не попишешь, придется мыкаться голодом.

Толстяк Франсуа с тех пор, как покинул славный дом господина каноника, ни на что уже не надеялся и ничего не ждал, самые черные мысли владели им, и он понуро плелся за приятелями, как отупевший от работы ишак. А в раскаленном воздухе перед ним, словно перед святым Антонием в пустыне египетской, возникали видения одно заманчивее другого: то ему чудился скакавший на культе большой копченый окорок, то дюжина зажаренных перепелок с тучной, нашпигованной каштанами индюшкой на плечах, то поросенок, перебирающий колбасы, будто четки… Франсуа слабо открещивался от этих видений, но стоило им исчезнуть, тут же в тоске призывал обратно.

Лишь Бертран, прозванный Подкидышем, неутомимо шагал впереди, и мысли его не занимало ни прошлое, ни будущее, а целиком и полностью одно только настоящее. Ум его без конца соображал, как бы разжиться по пути в Труа, потому что денег у них не было ни шиша. Бертран уже достаточно жил на свете (ибо к началу нашего рассказа ему как раз минуло двадцать пять), чтобы накрепко усвоить: если денег нет у бедняги Бертрана, то у кого-то же они должны быть, и надо лишь этого «кого-то» разыскать. Он твердо решил, случись только проехать мимо торговому обозу или тарантасу, уж они своего не упустят! Для этого у него за плечами болталась виола, у Этьена – флейта, а у Франсуа – печально звякал тромбон.

Вдруг Франсуа, который все это время покорно тащился сзади, встал как вкопанный, а затем завыл, а затем сорвал с головы шапку и принялся топтать ее ногами.

– Все! Варите меня в котле, тяните клещами, колесуйте – я больше не сделаю ни шага!

– В чем дело, поросеночек? – остановился Бертран, сдвигая колпак со лба на затылок. – Какая муха тебя укусила?

– Я больше не могу! – вскричал Франсуа и, упав в пыль, стал стенать и плакать. – О, зачем я поддался на искушение? О, зачем не одолел проклятой плоти и съел тех цыплят? О, зачем предал своего благодетеля, господина каноника?!.

– Так дело только в этом? – проговорил Бертран. – Это очень просто, мой дорогой, сейчас я тебе все растолкую на раз-два. Ты поддался на искушение, не одолел плоти и съел дюжину превосходных, зажаренных в масле цыплят, которыми господин каноник собирался попотчевать своих приятелей-пройдох, потому что так уж устроена твоя утроба. Это бездонная бочка, адская прорва, которая не может устоять при виде жратвы! Но на твоем месте я бы не очень-то убивался: воображаю, какая рожа была у твоего благодетеля, когда вместо сочных тушек он обнаружил одни лишь косточки! Я не пожалел бы десяти денье, чтобы на это поглазеть!

Но Франсуа от его слов разрыдался пуще прежнего.

– Ну же, Толстяк, вставай! – ухватил его за рукав Бертран. – Или ты собрался до вечера тут валяться? Учти, мы с Этьеном бросим тебя, и станешь ты добычей волков, а на твоих костях еще достаточно сала, чтобы им было чем поживиться…

– Оставь меня! – с неожиданной злобой зашипел Франсуа. – Ты – тощий зад, образина, деревенщина! Да знаешь ли ты, что такое приличный стол? Довелось ли тебе хоть раз в жизни понюхать тушеной телятины, а кроликов, фаршированных потрошками?.. Разве ты можешь понять меня, жалкий поедатель моркови! Презренный кролик!

– Но-но, толстячок! – одернул его Бертран. – Не больно-то заговаривайся! Видишь мой кулак? – и он скрутил и сунул под нос Франсуа крепкий кулак. – Уж будь уверен, он сумеет отыскать твои ребра под этим одеялом! – ткнул он Франсуа в бок.

– Друг мой, – мягко вмешался Этьен, – не стоит придавать значения его словам. Ясно, что у него разлитие черной желчи. Тебе нужно поститься, Франсуа, – с сочувствием произнес он, – а еще пустить кровь и принять слабительное. Когда я был учеником у мэтра Пьера, то видел, как тот вскрывал вену. Если наш добрый Бертран одолжит мне свой нож, то я немедленно пущу тебе кровь, а вредные гуморы мы сольем в твой походный котелок…

– В самом деле, Этьен! – хлопнул себя по лбу Бертран. – И как это мне раньше не пришло в голову!

Сунув руку за голенище, он достал небольшой остро заточенный ножичек и, ловко подкинув его в воздухе, поймал за рукоятку.

Слезы на пухлом лице Франсуа мгновенно высохли. Вытаращив глаза на приятелей, он отполз назад и вскрикнул:

– Я не хочу!

– Почему же, друг мой? – с ножом в руке и с самым добродушным выражением лица спросил Этьен. – Уверяю, я сделаю совсем маленький прокольчик, и тебе тут же станет легче. Ты чересчур полнокровен, Франсуа.

– Не подходи ко мне! – бледнея взвизгнул Франсуа. – Бертран, вели этому мяснику не приближаться!

– Франсуа, – с серьезным видом проговорил Бертран, – я думаю, Этьен прав. Это вредные гуморы мутят твой разум. Если хочешь, я подержу твою тушу, пока Звездочет будет резать…

Услышав такое, Франсуа тут же вскочил и с невероятным для его толщины проворством отскочил на добрых десять футов.

– Только попробуйте подойти, черти! – зарычал он, размахивая кулаками в воздухе.

Бертран так и повалился от хохота, Этьен растерянно замер, переводя взгляд с него на Франсуа и обратно. Видя, что Бертран смеется, Франсуа перестал вертеть мельницу руками и, плюнув себе под ноги, закричал: