Чужие дети - Коваль Лина - Страница 3

[1] «Золотая пятерка» – неофициальное название пяти престижных театральных учебных заведений Москвы, выпускники которых составляют основу российского театра и кино.

Вечер выдается по-летнему теплым и практически безветренным.

– Дедушка! – визжит Лия и несется по дорожке зеленого сада, размахивая миниатюрной сумочкой. – Дедуля!..

– Это кто у нас здесь? А?.. – папа ловко подхватывает внучку и залихватски кружит ее в воздухе.

Я, медленно направляясь к ним, улыбаюсь.

Моему отцу – знаменитому драматургу, режиссеру и руководителю московского театра Антону Павловичу Шувалову-Бельскому – не так давно исполнилось шестьдесят три, но выглядит он максимум на пятьдесят: высокий, подтянутый, с подкрашенными, черными как смоль волосами.

Список перечисленных заслуг неполный, но мне всегда важно другое. Мой папа – отличный семьянин. Женившись на маме после отвратительного инцидента, он выполнил данное тестю обещание: сделал свою супругу счастливой.

В этом браке у них родились сын и две дочери – Генри, я и моя младшая сестра Аня.

– Привет, папуль. – Встаю на носочки, чтобы дотянуться до плеч и обнять.

– Здравствуй-здравствуй, Катерина!.. – он прищуривается и обводит меня внимательным взглядом. – Похорошела как. Самая настоящая русская красавица.

– Скажешь тоже, – тихо смеюсь и поправляю кофточку на Лие.

Мы втроем проходим в столовую и сразу погружаемся в теплую, домашнюю атмосферу: здесь пахнет вкусной едой, вокруг длинного стола крутятся помощницы в фартуках, а моя мама о чем-то серьезно разговаривает с Генри.

По крайней мере, выражение лица у нее слишком строгое.

– Мам, – выдыхаю и скорее несусь обниматься.

Дочь успевает чуть раньше.

– Катюша! Лия! Девочки мои дорогие!.. Боже… От тебя ведь ничего не осталось! – она слабо сжимает мои ребра и гладит меня по щеке. Всматривается. – Как же так? Ты точно здорова? – в голосе слышу строгого педагога.

– Конечно, – закатываю глаза. – Я регулярно проверяюсь, не переживай.

– Мам, выключай препода, ты не в Щуке. – Генри, с шумом выдвинув стул, садится за стол. – А где Анка? – спрашивает про сестру.

– Она немного опоздает, – сообщаю, так как успела позвонить ей еще из комнаты. – У нее какие-то проблемы на озвучке.

– Никакие проблемы не могут быть важнее ужина со своей семьей, – возражает мама. – Лиечка, девочка, пойдем, я отведу тебя к Инге Матвеевне, она тебя накормит.

– Если хочешь, можешь остаться здесь, – предлагаю дочке, но она с энтузиазмом хватает бабушку за руку.

– Вы насовсем? – спрашивает отец, как только мы остаемся в столовой втроем.

– Сложно сказать, – отстраненно отвечаю и хватаю со стола графин.

Нервничаю – жуть.

– Она… собирается взять роль Шуваловой, – сдает меня Генри без зазрения совести.

Я бросаю на брата злой взгляд и прикусываю губу. Откуда только узнал? Сташевский рассказал?

– Глупости, – машет рукой отец, будто отгоняет надоедливую муху. – Во-первых, об экранизации биографии Анны Николаевны у нас никто разрешения не спрашивал. Во-вторых, ты ведь знаешь, кто там руководит процессом?

– Уже знаю, – сосредоточенно киваю. – Генри шутит, папуль. Я еще ничего не решила.

Мои щеки под пристальным, проницательным взглядом начинают пылать.

– Я дам тебе роль в театре, Катя. И еще ожидаю, когда министерство одобрит бюджет на вторую часть «Старинной саги». Там у тебя тоже будет гарантированная работа. В тени не останешься…

– Спасибо, – опускаю голову.

Это все не то, но отказываться от проектов не спешу. Работать я люблю и всегда отдаюсь процессу рьяно, с душой, только вот предложений пока немного. Не знаю уж, что тому виной: мое пугающее всех режиссеров происхождение, раннее материнство или недостаток таланта, в котором всегда сомневаюсь.

Быть ребенком выдающихся, успешных родителей сложно, а когда каждый твой предок – огромная культурная глыба, сложнее вдвойне.

– Времена сейчас непростые, – говорит отец уже за ужином. – Особенно для нас, ремесленников, кругом одни коммерсанты. И фильмы снимают такие же… Мелкие, пластилиновые…

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю с интересом.

Как же мне не хватало этих бесед!..

– Все должно быть удобным: от смыслов до героев, – раздраженно произносит отец.

– Удобные герои?

– А как еще? Федор Михайлович[1] написал целый роман об убийце. Он не симпатизировал Раскольникову, не относился к нему с пиететом или с жалостью, но… он показал его жизнь как главного героя. Пусть и неположительного. Сейчас же запрос только на правильных героев, рафинированных.

– Почему же? – как обычно вступает в спор с отцом Генри. – А онлайн-кинотеатры, отец? Они ведь снимают сериалы про убийц, серийных маньяков.

– Ужасный бред, – отец страшно злится и шумно дышит. – Кем они их показывают?.. Симпатичными мерзавцами? Занимаются сексуализацией зла, снимая в этом амплуа красавцев? Отзеркаливают их жестокость тяжелым детством?.. Я о другом: всем важно удобное, а не настоящее. Высокая культура превратилась в культуру отмены, когда авторы, сценаристы и режиссеры вынуждены извиняться за отрицательных героев. А ведь, если сделать их основными и правильно расставить акценты, зритель все поймет сам… В этом и была сила воспитания искусством!..

– Ну не так уж сильно и работает эта ваша культура отмены. – Мама выразительно смотрит на отца и переводит спокойный взгляд на меня. Ее гладкое, немного неподвижное из-за неудачного опыта похода к косметологу лицо становится сердитым. – Кто-то плодит низкие поступки с пошлыми смыслами, и общество их за это не порицает. Даже восхваляет и вручает премии.

– Господи, только не начинайте! – слабо прошу и кладу столовые приборы на тарелку. – Я сыта историей своего неудачного брака по горло. Больше не хочу ничего выяснять и слышать об этом человеке! Никогда!

– А Лия не спрашивает об отце? – интересуется брат.

– Нет, слава богу. И… у моей дочери нет отца!

– Все в порядке, – миролюбиво произносит мама, постукивая по плечу Генри. – Успокойся, Катенька, и я тебя умоляю – побольше ешь. Ты такая худая, что мне становится страшно.

Все затихают, а уже через несколько минут в столовую залетает вихрь – наша Аня.

Мы долго обнимаемся, целуемся и обмениваемся комплиментами, а потом она весь ужин рассказывает, как они снимали сюжет про нашего выдающегося деда – Павла Константиновича, который долгое время занимал пост министра культуры СССР.

Окончательно вымотавшись на детской площадке в саду, Лия быстро начинает зевать, и я пользуюсь этой возможностью.

– Прошу меня простить. Мы только с дороги. Лиечка хочет спать, – поднимаюсь.

– Постой, – окликает меня Аня и, подскочив, склоняется над ухом. – Мне только что скинули пилот одной программы… Она выйдет завтра. Я решила, что ты должна ее увидеть не по телевизору, Катюш. Так будет правильно.

Аня отстраняется и округляет изумрудные глаза, и я тут же понимаю – речь снова об Адаме.

– Я не хочу ничего знать, – решительно заявляю.

– Я тебе отправила, – смеется сестра, убирая мобильный в карман. – Вдруг ты передумаешь…

В общении с семьей или друзьями я могу сколько угодно изображать сильную и независимую, но, в конце концов, когда ночь заботливо прячет землю под темным покрывалом, во мне всегда побеждает просто женщина.

Просто женщина, которую обманули.

И она задает себе вполне банальные до житейской пошлости вопросы: зачем и почему? А главное… за что?

За что он так со мной?..

Это все, что я хочу знать, но никогда не спрошу.

«Жалким может быть только неудачник, а ты, Катерина, Шувалова-Бельская. Значит, точно не неудачница, кровь не позволит!» – как-то сказала мне мама во время бракоразводного процесса, который был до смешного коротким, потому что я о нем узнала слишком поздно.