Посткарантин (СИ) - Косолапова Злата - Страница 4

Орлов едва сжал губы, наткнувшись на выжидательный взгляд управителя Адвеги. У Сухонина были светло‑карие глаза и смуглая кожа, лицо было суровым, словно камень. Его чёрные, уже кое‑где с проседью, волосы были аккуратно причесаны.

Глядя на Алексея, Сухонин слегка склонил голову набок и цинично улыбнулся.

Лёша видел ненависть, пляшущую в его глазах – ненависть жуткую, ядовитую. Алексей никогда в своей жизни не видел в глазах людей такой злобы, обращенной на него.

Орлов также заметил на шее Сухонина небольшую татуировку‑знак Адвеги: щит, на котором была выведена аккуратная буква А. Такие татуировки набивались всем жителям Адвеги.

Такую же сделают и Маше, подумал Лёша и ощутил ядовитое беспокойство, шевельнувшееся где‑то внутри.

– Закрытый город Адвега – это не заросшая плесенью деревня под Звенигородом. Это самое безопасное место из всех, какие только вообще можно представить в этом гиблом мире. Я беру твою дочь на лечение только потому, что ты когда‑то спас жизнь моей дочери, – медленно произнёс Сухонин, прикрывая глаза. – Не думай, что я собираюсь каждые выходные писать тебе письма о том, как твоя дочурка превращается в невоспитанного монстра. Спольников будет вести её терапию. Как ты знаешь, твоя дочь должна будет находиться в карантине не менее года. Если ты появишься здесь хоть на один день раньше, я сам пристрелю тебя. – Не дожидаясь ответа от Орлова, Сухонин повернулся к одному из охранников. – Забери девчонку.

Алексею захотелось подбежать к управителю и как можно больнее врезать ему. Колоссальным усилием Орлов заставил себя успокоиться – сейчас не самый удачный момент, чтобы поддаваться на такие дешёвые провокации. В конце концов, Сухонин только и мечтает придраться к нему.

– Обещай, что её жизни ничего не будет угрожать, – срывающимся голосом потребовал Орлов.

Он едва помнил себя от отчаянного ужаса, наблюдая за тем, как один из охранников забирает у него из рук его единственную дочь. Под действием снотворного Маша спала так глубоко и безмятежно, что едва ли что‑нибудь заметила.

Сухонин едко улыбнулся, глядя на Алексея.

– Я ничего тебе не обещаю, Орлов, – язвительно произнес управитель. – Я выполню свой долг – я вылечу твою дочь. Ну а что касается остального, то тут я ничего тебе гарантировать не могу.

Орлов, не скрывая гнева, ринулся вперёд.

– Сухонин! – заорал Алексей. – Я убью тебя, если с моей дочерью что‑нибудь случится! Ровно через год, чёрт тебя дери, я вернусь сюда, и если с ней…

Орлов наткнулся на мощное плечо одного из охранников. Бугай схватил его и отбросил назад. Когда Алексей опомнился, тяжелая дверь, вырезанная в огромных воротах города, была уже закрыта.

Это место ужасно. Оно ужасно, начиная с подступов к гермодверям и заканчивая поросшими красным мхом стенами высотой в девятиэтажный дом. Это место отняло у меня почти три года моей жизни – и мою жизнь в целом, ибо долго мне здесь не протянуть. Взамен это место, эта их возлюбленная Адвега подарила мне лишь то, что дарит всем подопытным, оказавшимся здесь, – мечту о посткарантине.1

– Когда‑нибудь мы выберемся, – любил повторять Лёнька, сидя за низким, заляпанным маслом и густыми пятнами жира столом. – Точно тебе говорю. Эта яма останется за нашими спинами, а там дальше – свобода! Машка, слышь, чё говорю?.. СВО‑БО‑ДА!

Я всегда улыбалась, но мне было горько от этих слов.

Адвега за спиной!..

Жизнь в посткарантине!..

Свобода…

Это разве про нас? Кто‑то выбирался, конечно, отсюда. Двое сбежали – о них тут легенды ходят, а остальных пустили под расстрел или допытали до последнего, выжали всё, что можно, и всё, с концами.

Я угодила сюда из‑за болезни, а нужна была им из‑за крови. Болезнь была нестрашная, но нужно было лечение, иначе я бы не смогла дышать. Лечение они мне дали и вылечили без всяких последствий. А вот отпустить домой – не отпустили.

«Четвёртая отрицательная с альфа‑места частицами… – всё шептал тогда Спольников, ходя из стороны в сторону с горящими глазами. – Поверить не могу, что у нас теперь есть такой экземпляр… Такая кровь нам позволит наконец проводить полноценные исследования».

Вот так вот. Экземпляр. Так я теперь называлась, думала я в тот страшный день, сидя в углу его кабинета и закрывая ладонями зареванное лицо. Предыдущий день был самым счастливым – я больше года провела в Адвеге на лечении, и вчера оно было благополучно окончено. Больше я не болела радиационной аллергией, и сегодня должна была вернуться домой – в Купол, в свой родной город. Должна была.

Я зашла к Спольникову в кабинет, едва сдерживая ликование и готовая нестись в свой домик за дорожной сумкой на всех скоростях, на какие только была возможна. Спольников тогда стоял у стеллажей, расставляя в раздражающе безупречном порядке свои склянки, затем повернулся ко мне и улыбнулся. Как это часто бывает у негодяев, Антон был весьма привлекательным внешне: голубоглазый мужчина со светлыми волосами и приятной улыбкой. Антон носил квадратные очки в чёрной оправе, очень похожие на те, что носил Шурик – герой старых советских фильмов. Тем не менее внешность зачастую бывает обманчива – гадом он был ещё тем. Вот только мой папа и управитель нашего Купола Михаил Соболев не знали об этом, не знали, что Спольников предатель, такой же, как и Сухонин, которые взяли меня на лечение не просто так, а именно потому, что им нужна была моя кровь.

«Прости, Маша, – развёл тогда руками Спольников, глядя на меня со своей вечной издёвочкой. – Но ты не покинешь Адвегу. Боюсь, что уже никогда».

***

Сначала я отказывалась есть, принимать какие‑то дурацкие сыворотки для иммунитета и поддержки здоровья и вообще впала в прочую апатию. Мне было так плохо, что я сразу заявила: «Хотите бить – бейте. От меня вы участия не получите».

На самом деле я не была такой уж смелой, просто знала, что они не могут мне ничего сделать, раз уж я им нужна была живая‑здоровая. А живой‑здоровой меня нужно было продержать как можно дольше – слишком большая ценность была у моей крови.

Спольников не мог ничего не сделать. Хмурился, скрипел зубами, ходя из стороны в сторону. То поправлял светлую чёлку, то крутил свои очки в руках.

Ни‑че‑го.

Три дня я провела в абсолютно апатичном состоянии в научном центре Адвеги. Почти не ела, не спала и не пила. Тоска и ужас выжигали меня изнутри, и на это никто никак не мог повлиять.

А потом приехал он. Бест. Он приезжал в Адвегу раз в год или два. Мог не приезжать и несколько лет. А тут примчался, несмотря на то что был здесь месяц назад.

Я до сих пор хорошо помню этот день. Они отвели меня в какую‑то комнату – почти пустую, мрачную. Не знаю, может, это специальная такая комната, чтобы на психику воздействовать. Втолкнули меня и заперли дверь.

Помню всё, как сейчас. Минут десять я пробыла там одна, потом дверь со скрежетом открылась, и я в коротком испуге дёрнулась в сторону, однако уже через секунду застыла, вжимаясь в стену, у которой стояла. В помещение вошёл высокий человек, одетый в тяжёлый плащ из черной кожи. Его голову покрывал капюшон, и я не видела его лица. Дверь почти сразу снова затворилась, неприятно громыхнув. Все голоса, которые я успела услышать из коридора, пока человек входил в помещение, снова утонули в страшной тишине.

Здесь, в этом месте, где я находилась, единственным источником света была маленькая настольная лампа, стоящая на табуретке. Этот белый свет раздражал. Как и серые, давящие на меня стены. И в этой страшной и таинственной полутьме образ пришедшего незнакомца казался мне особо зловещим. Судя по всему, это и был Бест. Я внимательнее пригляделась к нему. По‑моему, в жизни он ещё страшнее, чем в историях про него.