Игра и грани - Серова Марина Сергеевна - Страница 2

Я двинулась по улице, привыкая к слепящему солнцу белого дня снаружи моей бетонной коробки. Воздух был прозрачным и колючим, как осколок стекла. Мне нужна была не просто чашка кофе – мне был нужен кофейный ритуал. Ожидание, терпкий запах, первый обжигающий глоток, который прочищает мозги лучше любой медитации. Это был единственный якорь, за который я могла зацепиться в этом море собственной апатии. Цель – пусть и в виде джезвы горькой жидкости – была необходима. Как карта для следопыта, пусть даже на этой карте отмечена всего одна-единственная кофейня на забытой богом набережной.

От моего дома до набережной – около трех километров, петляя дворами. Я шла не спеша по сухому холодному асфальту, и город проплывал мимо меня, как давно знакомый, но подзабытый кадр. Сначала – вереница пятиэтажных хрущевок, похожих на выцветшие кубики, с их кривыми балконами, увешанными бельем, и покосившимися качелями во дворах. Затем – резкий, почти нахальный переход к элитным новостройкам. Они стояли, сверкая стеклом и витражными панелями, и косились на своих потрепанных временем соседей. Постепенно настырные новостройки отступили, уступив место еще одному тарасовскому архитектурному феномену – кварталам старых, вросших в землю одноэтажек. Эти домишки с резными наличниками и кривыми заборами стояли здесь словно ополчение против наступления стеклобетона. Их владельцы пока что не поддались сладким речам и давлению застройщиков. «Держитесь, герои», – мелькнуло у меня в голове. Да и сама география оказалась на их стороне – это уже была береговая водоохранная зона, где нарастить очередной муравейник из жилых комплексов было не то чтобы невозможно, но чертовски хлопотно.

И вот она – набережная. Моя Волга. Я остановилась на несколько секунд, чтобы перевести дух – не столько от усталости, сколько от внезапно нахлынувшего ощущения простора после тесных улиц. Слева, вдоль прогулочной зоны, ютилась стихийная парковка – несколько машин, брошенных как попало. Две скромные иномарки, прижавшиеся друг к другу, и одинокий коричневый внедорожник, массивный и неуклюжий, будто заблудившийся медведь. Он стоял под углом, занимая сразу два места, его грязные бока матово светились в мартовском послеполуденном солнце. Он показался мне смутно знакомым.

Старая набережная была точно такой же, как и десять лет назад: та же потрескавшаяся, серая от времени брусчатка, те же чугунные фонари с позеленевшими основаниями, те же проржавевшие перила, облупившаяся краска на которых слезла, обнажив благородную патину времени. Никакого гламурного ремонта с резиновым покрытием и стилизованными лавочками тут, слава богу, не случилось. И в этой ее легкой заброшенности, в этом молчаливом достоинстве стареющей красавицы был свой, особенный уют. Она не пыталась казаться лучше, чем была, не рядилась в чужие наряды, и за эту честность, за это упрямое нежелание меняться вместе со стремительным миром я ее и любила.

За последние пару лет вдоль всей набережной как грибы после дождя выросли кофейни. Стильные, стеклянные, с неоновыми вывесками и навязчивыми названиями. Но мои ноги сами несли меня к одной-единственной, затерявшейся почти в самом конце, – «Ромашке». Неказистая дверь, всего четыре столика внутри и бодрящий, густой аромат, который был слышен даже на улице. Здесь не было никаких сиропов со вкусом «радуги» или капучинки на кокосовом. Зато был Артем, владелец «Ромашки», угрюмый мужчина лет пятидесяти, с неизменной сигаретой за ухом и парой вертикальных морщин на переносице – точь-в-точь как у старого ястреба. Он вот уже восемнадцать лет варил кофе на песке в медных джезвах. Кофе в его исполнении был не просто напитком – это был ритуал, алхимия, превращавшая обычный день в событие.

Я зашла внутрь, кивнула знакомому хмурому лицу за стойкой и сделала заказ, предвкушая тот самый, единственно верный, горький и обжигающий вкус, ради которого и стоило пройти эти три километра.

Сказать, что это место было кофейней, – значит сильно польстить ему. Это был скорее застекленный каркас, коробка с высокими, заляпанными высохшими каплями дождя окнами, сквозь которые лился слепящий свет. Никакого туалета, никакого намека на уютные плетеные кресла – лишь четыре шатких пластиковых столика, похожих на те, что выставляют в летних верандах столовых. Зимой Артем отапливает сие царство небольшой, видавшей виды печкой-буржуйкой, которую он выкатывает в центр, словно главную звезду этого минималистичного шоу.

Но парадокс – несмотря на явный аскетизм, здесь почти никогда не бывало свободных мест. Вот и сегодня я заняла последний столик у самого окна, положив ладони на прохладную пластиковую столешницу. Три остальных столика были заняты: пожилая пара, молчаливо смотревшая на реку, два студента с растрепанными конспектами и женщина в бежевом пальто, накинутом на плечи, погруженная в чтение бумажной книги. Рядом с ней стояла чашка чая. Взгляд, выхватив ее из общего фона, на мгновение дрогнул, но был тут же решительно отведен в сторону, не получив ни малейшего шанса запустить привычный конвейер по производству догадок.

Сегодня не будет никаких теорий, никаких расследований на ровном месте – только кофе, который так кстати уже стоял готовый и дымящийся на стойке возле Артема. Я покинула столик и двинулась за своей драгоценностью.

В этот момент дверь «Ромашки» со скрипом распахнулась. В проеме стоял мужчина, словно принесший с собой весь беспокойный мартовский ветер. Его взгляд, взволнованный и скользящий, мгновенно нашел свою цель – мой единственный незанятый столик у окна. Он уже сделал решительный шаг в его направлении, но я была быстрее. Опередив его на полпути, я легким движением развернулась и заняла свое место, прижав к себе спасительную чашку с кофе.

Он замер в двух шагах, и теперь я могла разглядеть его получше. Он был одет в добротное, но потертое пальто цвета хаки, накинутое на свитер с высоким воротником. Лицо, обветренное и жесткое, с густыми с проседью бровями и глубокими складками у рта, выдавало в нем человека, привыкшего к работе на воздухе. От него пахло не навязчивым парфюмом, а свежей морозной сыростью, легким дымком и едва уловимыми нотами – свежескошенной травы, каучука и лака для спортивного инвентаря. Этот странный букет, словно доносящийся с футбольного поля после дождя, витал вокруг него невидимым ореолом. Запах был неуловимо знаком, и через мгновение я осознала – именно так пахло у меня под окнами на стройке в те редкие дни, когда ветер дул с территории нового комплекса.

Несмотря на явное волнение, в его осанке чувствовалась привычная сила – та самая, что позволяет годами вести за собой людей и ворочать многомиллионные проекты.

Сделав еще несколько порывистых шагов, он неуклюже задел бедром столик, за которым сидела женщина с книгой. От неожиданного толчка столик дернулся, с громким скрежетом протащив ножки по кафельному полу. Книга в ее руках вздрогнула, страницы захлопнулись с мягким шуршанием. Чашка подпрыгнула.

Женщина резко подняла голову, и легкий, непроизвольный кашель вырвался у нее из груди – не столько от физического неудобства, сколько от внезапно вспыхнувшей тревоги. Этот сдавленный звук, прозвучавший громче любого скрежета, стал той самой чертой, что отделила мои привычные размышления о реке и собственном застое от нового, внезапно возникшего настоящего. Вся моя сосредоточенность мгновенно рассеялась, уступив место настороженному, цепкому любопытству.

– Прошу прощения, – его голос был низким и хрипловатым, когда он обратился ко мне. – Можно присесть?

Я отметила про себя, что он даже не кивнул в сторону женщины с книгой, которую только что чуть не опрокинул вместе со столиком. Его извинения предназначались исключительно мне – вернее, моему стулу.

Он уже тянулся к спинке стула, даже не дождавшись моего ответа, словно его вежливость была формальностью, которую нужно было отметить, но которая не могла повлиять на его планы. Воцарившаяся было в кофейне размеренная атмосфера была безвозвратно нарушена. Я не скрывала раздражения – оно холодной волной разлилось по спине и заставило выпрямиться. Но годы работы научили меня сдерживать первую, самую резкую реакцию. Я лишь кивнула, коротко и сухо, всем видом показывая, что это вынужденная уступка, а не приглашение к общению.