Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (СИ) - Раевская Полина - Страница 3

— Я не понял, в смысле “пока”, Диль?!

Нет, он не конченный идиот и осознает, что Диларка имеет полное право у него на нервах ча-ча-ча выплясывать, ибо, ну, будем честны, косячок за ним имеется, заслужил, но…

А если она на полном серьезе сейчас, а не потому что уколоть побольнее хочет? Что тогда? Вдруг это “пока не понимаешь” не просто мифическая угроза, а обещание? Или, что еще хуже, приговор?!

— Какое, нахер, “пока”, а?! — рычит, закипая еще сильнее. — Ты че удумала? Зуб за зуб что ли?!

Одна лишь вероятность того, что его честная, верная, преданная Дилька может с кем-то, кроме него, вот так просто, чтобы отомстить…

Да ну нахер! Нет, нет и еще раз нет! Ему легче собрать всех мужиков в округе, прихлопнуть их разом и сесть на пожизненное, чем эту мысль допустить. А еще лучше ее на три замка закрыть, к себе привязать цепями и не отпускать, пока не простит.

Не, а че? Мысль в целом норм, будет планом “ъ”, если все остальные до него не сработают.

И, да, вот такой он мудила-собственник: у самого рыло в пуху, но все равно возможность ответки даже в планах и чисто ему назло смерти подобна.

— Диль, херню не неси! И только попробуй, слышишь?! Ты…

Неизвестно до чего бы он договорился, если бы не проснувшийся так вовремя сын.

— Па… — сонно зовет Сашка. — Мы уже приехали?

Кобелев стопорит себя, проглатывает все слова и шумно выдыхает, вспоминая Светкины приемы по управлению гневом, которыми братишка вечно его поучал.

Как там было? Досчитать до десяти, прочитать мантру, отпустить и забыть, да?

Омммммм, нахуй. Он, сука, спокоен, как водная гладь в ебучую, летнюю ночь. Спокойнее его только пульс покойника, коим грозит стать любому, кто хотя бы вздохнет в Дилину сторону.

— Нет, малыш. Еще долго, так что можешь снова засыпать, — повернувшись к сыну, мягко отвечает она за него, прекрасно зная, каких усилий ему сейчас стоит, хотя бы просто промолчать. И ведь все-то она знает, всегда его выручает.

— А насколько долго?

— Ну-у-у… пару часиков точно.

— Пап?

— Да, сынок?

Гриша прочищает горло, потому что с голосом беда, и каким-то чудом, напрягшись, даже выдавливает из себя подобие улыбки, посмотрев на Санька через зеркало заднего вида.

— А ты точно с нами будешь? Не уедешь снова?

Бах! Не на вылет, а солью на не затянувшуюся рану.

Эти слова ощущаются даже больнее, чем Дилино “пока”. Оно хотя бы еще не произошло, а вот “снова” уже свершившийся факт.

Сколько раз он видел детей за этот месяц с небольшим?

Стабильно каждые выходные, парочка вечеров в будни, ежедневные звонки — немало, но по сравнению с тем, как было раньше, до того, как все пошло по одному месту, ничтожно нихера.

Еблан! Вот стоило оно того?! Да, ощущение вседозволенности приятно само по себе, но эта кратковременная видимость мутного, низкосортного кайфа разве семьи стоит?!

Повторно вздыхает, но уже с неприкрытым сожалением и горечью, и боковым зрением замечает, как Дилара поджимает губы в тонкую полоску и вся каменеет.

Не женщина, а мраморный памятник их счастью и любви.

— Конечно, Саш. Куда я без вас?

И специально для нее:

— Не избавитесь от меня, обещаю.

Сыну этого обещания достаточно, чтобы вновь провалиться в сладкий сон, а с женой так, ожидаемо, не срабатывает. Она возвращается в прежнее положение, полоснув по нему острым, непримиримым, говорящим о нем все, что ей не позволяли произнести вслух воспитание с манерами, взглядом и опять отворачивается к окну.

— Ну, ничего-ничего, гордая моя, — бормочет себе под нос. — Имеешь право. Только я не шучу, ты знаешь.

Дилара реагирует уже знакомым холодным молчанием и не говорит ему больше ни слова вплоть до конца их пути — базы отдыха у озера в окружении хвойного леса, где их заждалось все необъятное семейство, численность которого они давно перестали считать.

Первыми, стоит ему только заехать на территорию самого большого, из снятых им домов, навстречу выходят тесть с тещей, следом, кутаясь в связанную своими руками шаль мама, потом румяные племянники в смешных цветастых комбинезонах и замыкающими в процессии встречающих — друг за дружкой, по старшинству, как в детстве, братья.

Сначала Игорек даже сейчас в своем неизменном чиновничьем облачении — костюме в цену подержанного представителья корейского автопрома, за ним Светка, который по паспорту и замыслу родителей на самом деле был Святославом, но Гришу на правах самого старшего и вырастившего их, этот факт волновал мало. Так вот Светка, вырядился по своему обыкновению, как на подиум. Модник чтоб его.

И последний — самый младший, как всегда, весь в черном, на спорте, с извечным выражением смазливой мордашки в стиле “вы все дебилы или да?” — Гера, который за обращение к нему по полному имени мог и в табло прописать без лишних расшаркиваний. Вот только опять же, старшим братьям закон не писан, и “Герасим — как же ты прекрасен” и иже с этим, хочешь-не хочешь, а прощать, пусть и сквозь зубы, младшенькому приходилось на постоянной основе.

Эта картинка невольно вызывает у Кобелева теплую улыбку и сразу же следом обманчивое ощущение “как раньше”, по которому он успел порядком соскучиться.

На то, чтобы выйти из машины самому, достать из нее двойняшек и, открыв дверь жене, попытаться помочь ей выбраться, что, конечно же, остается показательно проигнорированным, уходит пару минут. И вот они все уже идут по рукам в самом положительном смысле этой фразы.

Мама, порядком соскучившаяся по внукам, обнимает его с Дилей разом, с чувством целует обоих в щеки, нарекает своими золотыми и тут же переключается на двойняшек, которые только и ждут, чтобы быть затисканными — залюбленными родственниками на целый год вперед.

Тесть ограничивается коротким, но крепким рукопожатием и отцовскими скупыми объятиями с похлопыванием по спине.

— Здорова, сына. Как добрались? Мне кажется, или ты схуднул? — спрашивает с улыбкой, окинув взглядом с головы до ног и обратно. — Неужели Диларка с работой своей совсем про тебя забыла и кормить перестала?

Смотреть ему в глаза — копии жены,— тяжело пиздец как. И без того перманентно душащее чувство вины сдавливает глотку еще сильнее, и слова застревают, как те камни в почках, с которыми жить не вариант, а как выходить начнут, так хоть на стену лезь.

Вроде и вести себя так, словно ничего не произошло, по отношению к Кариму, который реально его за сына родного считал и относился соответствующе, совершенно по-ублюдски даже для такого мудилы, как он, и в то же время признаться в содеянном человеку, что своих дочерей холил и лелеял с самого детства — значит сразу все и без того достаточно призрачные шансы вернуть Дилино доверие, перечеркнуть к херам собачьим. Это уже не говоря о том, что тесть, несмотря на почтенный возраст, все еще может и под ближайшей сосенкой прикопать.

— Да я это, бать.… — растягивает Гриша губы в кривой ухмылке. — На диете типа.

И называется эта диета “я наломал дров, обидел жену и теперь как уж на сковороде верчусь, чтобы все исправить”. Рабочая, кстати, тема. Аппетита, благодаря ей, будто и отродясь не было. Да и, как выяснилось за этот месяц вынужденного холостячества, даже меню элитного рестика в центре города с кулинарными навыками Дилары и рядом не валялось.

Если честно, Гриша уже даже и забыл, когда нормально, со вкусом так и удовольствием последний раз ел.

— Во, придумали! Дилька что ль надоумила или в тебя вселился кто? — посмеивается тесть. — Пошли, щас откармливать буду. Я такого марала привез с охоты — еле доперли с мужиками, а то диету они выдумали! Что за диета-то вообще? Ты не заболел, случаем?

Кобелев уже собирается съехать с неудобной темы с помощью какой-нибудь тупой шутки по типу “чтоб хуй стоял и деньги были”, как в этот самый момент со стороны доносится менторское и одновременно ворчливое: