Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (СИ) - Раевская Полина - Страница 13

Диля старается звучать непринужденно, но по обеспокоенному взгляду Аси понимает, что все ее старания коту под хвост.

— Иди сюда, — вдруг притягивает ее Ася вновь к себе, будто знает, что она на грани. И все, Дилю разламывает на куски под тихое, понимающее. — Если нужно будет поговорить, я рядом, хорошо?

Не в силах больше притворяться, Диля всхлипывает в хрупкое плечо и просто благодарно кивает, зная, что Ася никогда не полезет в душу и никому не расскажет о ее состоянии, которое она пока однозначно не готова озвучивать.

— Девчонки, а вы чего тут? — так и застает их свекровь в обнимку.

Диля, спохватившись, незаметно пытается стереть слезы и натянуть на лицо маску веселья, но Светлана Григорьевна все равно хмурится, глядя на нее. — Случилось чего?

— Да ну что вы, мамочка, просто соскучились сильно, вот и расчувствовались, — не глядя, берет на себя Ася задачу успокоить ее, за что Диля ей в очередной раз безмерно благодарна.

Расстраивать свекровь — последнее чего бы хотелось. Она у них золотая. Именно благодаря ее доброте, участию и душевности они стали такой сплоченной семьей.

— Да вы же мои ласточки, — умиляется Светлана Григорьевна. — Как же моим обалдуям повезло все-таки. Они хоть осознают это или надо ремень доставать?

— Конечно, осознают, не переживайте, — заверяет снова Ася, а Диля только улыбается натянуто, держась изо всех сил, чтобы не расхохотаться истерично.

Как же! Осознает Гришенька. Так осознает, что соловьем заливается вон. Злость с новой силой ошпаривает, вызывая нестерпимое желание в самом деле взять ремень и охадить мужа со всей дури, чтобы стереть эту проклятую улыбку и дать ему хотя бы на чуть-чуть, на самую малость прочувствовать, каково оно.

Когда Диля бросала свое “пока” в машине, она, конечно же, лукавила. Не того она склада человек, да и много чести переламывать себя ради Кобелева, но, если бы у нее появилась возможность получить сатисфакцию, созвучную с ее принципами, она бы непременно этой возможностью воспользовалась, потому что душа требовала сделать что-нибудь, причем прямо сейчас, сию минуту.

Но нужно взять себя в руки, а то еще и часа не прошло, а разгон от слез до жажды мести, как у болида. Так пойдет, и весь план улетит в тартарары. И смысл тогда было трепать себе нервы и терпеть присутствие Кобелева?

Следуя за свекровью и Асей к столу с закусками в гущу родственников, Диля пытается вернуть утраченное самообладание и настроиться на праздничную пытку, по-другому она, к сожалению, происходящее назвать не могла.

Каждый взгляд, каждая улыбка и вопрос ложились солью на ее кровоточащие раны, и она не знала, как терпеть эту боль, расточая улыбки и позитив. В отличие от Снежинки, у нее с театром всегда были весьма опосредованные отношения.

Но ничего-ничего, она обязательно выдержит и справится!

— Ну, давайте, проходите, проходите, садитесь поближе, покучнее, стульев на всех не хватает пока. Администрация базы сказала, позже подвезут, — подгоняет всех Наталья Ивановна. — Дилечка, к мужу садись на колени, здесь я сяду, чтобы мне поближе к кухне быть, и если что надо, принести.

У Диле внутри все обрывается, и на несколько секунд она впадает в ступор, глядя на развалившегося на стуле Кобелева.

Вот и выдержала, вот и справилась.

— Да нет, я, наверное, на диване, — выдыхает едва слышно, но у тех, кто слышит удивленно вытягиваются лица.

— О, чего это еще? — смотрит на нее отец Ритки, как на пришельца.

— Дилечка, правда, ты чего? Посидеть у мужа на коленках лишний раз — это же такая возможность. Я бы свою не упустила, если бы не боялась его раздавить, — заговорчески подмигнув, заливается хохотом уже изрядно подвыпившая мама Ритки — Елена Сергеевна. Наталья Ивановна ей вторит, подталкивая Дилю к Кобелеву.

— Вот-вот, в тесноте да не в обиде, Диларка.

Ха! Если бы.

— Жизнь моя, иди сюда, какой диван? — натянуто улыбнувшись, хлопает Кобелев себя по раскобаневшему от спорта бедру, а у Дили забрало падает.

Застыв на месте в паре шагов, как вкопанная, не своим от едва сдерживаемого негодования голосом, шипит с нажимом:

— Такой. На который ты мог бы и пересесть.

Кобелев усмехается и несколько долгих секунд сверлит ее пристальным взглядом, будто спрашивая: “Ты уверена, что хочешь привлекать внимание?”.

Диля не уверена, но, чего она точно не хочет, так это прикасаться к своему мужу после другой женщины.

— Хорошо, Дилар, как скажешь, — поднимается он из-за стола с таким наигранно-покорным видом, что Диля свирепеет лишь сильнее.

— Вот только не надо цирк устраивать, — морщится она, садясь на по-джентельменски отодвинутый для нее стул.

— Жизнь моя, это не цирк, а… — закончить Кобелев не успевает, ибо раздается громоподобный голос Карима Ахмедовича:

— Гришка, ты куда собрался? Я разливаю уже.

— Да это, бать, на диване посижу, че ютиться-то, — мгновенно переключаясь, абсолютно непринужденно парирует Кобелев. Вот кому абсолютно опосредованные отношения с театром не мешают лицействовать по высшему разряду.

— На каком еще диване?! Чего придумал?! Вся семья собралась, он на каком-то диване посидит! Ты чет, зятек, совсем с этой диетой поехал. Дилара, что за ерунда? — переводит на нее взгляд отец, а ей до зуда под кожей хочется съязвить, чтобы у своего любимого зятечка и спросили, но папа не виноват в происходящем. Он ведет себя, как и всегда. Беда в том, что сейчас это “всегда” кажется абсолютно бесцеремонным и несправедливым.

В конце концов, почему она должна быть в ответе?

— Не знаю, пап. Но зачем толкаться, в самом деле. Неудобно ведь, — отзывается Диля с чисто кобелевским “а че такова” видом.

— Неудобно на потолке лежать, — отрезает отец безапелляционно в своей чисто казахской манере. — А полчасика, если поютитесь, ничего с вами не сделается, а то выдумали — неудобно им. Раньше чуть ли ни в туалет вместе ходили, как сиамские близнецы, а теперь ты погляди. Изнеженные сильно стали. Давай-ка, Диль, уступи мужу место.

Отец продолжает разливать коньяк, даже не сомневаясь, что она выполнит его волю, а Диля, хоть и понимает, что папа просто так воспитан и привык, плюс ничего не знает о подвигах своего любимого зятечка, но все же чувствует на него обиду.

Обиду и выедающую нутро злость.

Она, конечно же, исполняет волю отца, потому что так у них принято, но чего ей это стоит никто не знает, точнее знает и пользуется, якобы предоставляя выбор, а по факту скидывая всю ответственность за происходящее на нее. А ведь мог настоять на своем, если бы захотел. Уж кто-кто, а Кобелев бы нашел способ выкрутиться, но зачем? Он ведь поставил себе цель и прет к ней любыми путями и способами, даже не понимая, что только доламывает то, что не доломал.

Сцепив зубы едва не до скрипа, Диля поднимается из-за стола и смотрит застывшему рядом Кобелеву в наглые глазищи, со всем жаром бушующей в груди ярости, транслируя взглядом все, что о нем думает.

Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Кобелев хмыкает невесело, мол “знаю, жизнь моя”, но все равно занимает ее место и приглашающе разводит руки, заставляя Дилю скривиться. Конечно, она могла бы потеснить детей, но с таким же успехом, можно и о разводе объявить.

Втянув с шумом воздух, как перед прыжком без страховки, Диля усаживает свое натянутое, как струна, тело на краешек кобелевского бедра и втягивает с шумом воздух. Привычный аромат Гришиного парфюма накрывает терпкой волной и душит, вызывая в груди нестерпимо ноющее чувство невыносимого сожаления.

Раньше этот запах всегда ассоциировался с безопасностью, надежностью и безусловной, нерушимой, как Алтайские горы, любовью. Теперь же…. сплошная боль.

Кожу шеи щекочет горячее дыхание, а на живот бесцеремонно ложится огромная ладонь, придвигая почти вплотную к крепкому торсу, отчего Диля, будто ужаленная хлыстом, едва не подскакивает с проклятых колен.