На заставе "Рубиновая" (СИ) - Март Артём - Страница 10

— Вы должны понимать, товарищ майор, — сказал я, — что они не остановятся. Слишком уж я им нужен. И они это знают.

— Мне было бы очень интересно понять, — Хмельной сузил глаза, — почему.

Будто бы опомнившись, он вдруг отвернулся. Держа уже позабытую сигарету между пальцев, он сунул свободную руку в карман и пошёл обратно к столу. Негромко сказал:

— Да не моего ума это дело…

Когда майор уселся на своё место, то снова уставился на меня. Его суровые черты лица на миг смягчились. Надо сказать, смягчились неожиданно.

— Ну а сработали хорошо, да? — Даже улыбнулся он. — Аккуратно. Как по учебнику.

— Меня сложно застать врасплох, — без всякого хвастовства, просто преподнося это как факт, сказал я, — но у них почти получилось.

Хмельной рассмеялся. Коротко, сдержанно.

— М-да… Они занозы в заднице. Радует только одно — врагов Родины они кашмарят гораздо сильнее, чем своих.

Впрочем, улыбка сползла с губ майора так же быстро, как и появилась.

— Ну ладно. Подкинул ты мне головоной боли, Селихов. Ну хоть с тобой утрясли. Теперь надо и нашим товарищам-комитетчикам пару ласковых сказать, — проговорил он. — Так что иди. Свободен.

Я взял под козырек. Сделал кругом и отправился на выход. Голос майора остановил меня у самой двери. Тихий, но настолько чёткий, что слова врезались в память.

— Селихов…

Я обернулся.

— Я, товарищ майор.

Хмельной улыбнулся.

— Слыхал я о тебе. Ты, пока воевал, неплохо так прославился в определённых кругах. Ай… Да ты, наверное, и не знаешь…

— Немного знаю, товарищ майор, — без улыбки сказал я.

— Вот значит как? — Хмельной, напротив, улыбнулся. — Ну что ж. Теперь я вижу, что про тебя правду говорят. Хорошая сталь хорошо звучит, если по ней ударить. А ты прозвучал хорошо. Не испугался. Не стал лгать. У тебя достало мужества противостоять ему.

Хмельной посерьёзнел. И добавил:

— А если у тебя достало, то у меня должно достать и подавно. Теперь они будут иметь дело не только с тобой. Но и со мной тоже. Свободен, Селихов.

— Есть, товарищ майор.

Я вышел. Закрыл за собой дверь. Её замок звонко щёлкнул при этом. Я остался стоять в тёмном коридоре, слушая, как в кабинете за спиной тяжко скрипнул стул. Потом раздался сухой треск диска телефонного аппарата.

Голос Хмельного, приглушённый дверью, прозвучал абсолютно буднично, но от этого:

— Дежурный? Соедините с особым отделом округа. Лично. Майор Хмельной, начальник курсов.

Я хмыкнул. Сунул руки в карманы брюк и пошёл по коридору в сторону казармы.

Ну что ж, товарищ Орлов. Я свой следующий ход сделал. Теперь твоя очередь.

В это время в кабинете Орлова.

Воздух в кабинете стоял затхлый и спёртый, как в погребе. Тут было душно. Нет. Не от того, что натопили как следует. Дело было в табачном дыме, кисловатом запахе старой бумаги и пота. Пота липкого, холодного, такого, что проступает не от жары, а от бессильной злобы.

Капитан Орлов сидел за столом, заваленным бумагами. Он впивался в столешницу локтями, сгорбился, опустил голову. На нём был расстёгнутый китель, галстук ослаблен и сдвинут вбок.

Орлов писал. Вернее, пытался писать отчёт о проведённом мероприятии в конспиративной квартире. На ручку Орлов давил так, что казалось, вот-вот порвётся бумага. Вот только сам капитан будто бы не замечал этого. Он сконцентрировался на другом. Каждая буква выводилась с огромным трудом. Он зачёркивал, рвал листы, начинал снова.

На столе, в старой стеклянной пепельнице высился курганчик из окурков. Рядом стоял пустой гранёный стакан. На дне — мутный осадок от какой-то таблетки, растворённой в воде. Цитрамон, анальгин — Орлову было неважно. Головная боль, тупая и навязчивая, как зубная, всё равно не отступала.

А потом Орлов не выдержал. Резко отшвырнул от себя ручку. Она защелкала по деревянному полу.

Орлов встал. Не вскочил, а медленно поднялся. Так, будто плечи ему прижимала непосильная ноша. Он сделал три шага к окну. За шторой — чёрная, густая алма-атинская ночь, в которой тонули огни редких машин. Его собственное отражение в стекле было бледным, размытым пятном с тёмными впадинами глаз.

«Неудачник».

Слово пришло само, холодное и точное, как выстрел. Оно впилось в мозг.

Его обвёл вокруг пальца какой-то старший сержантик. Причём сделал это на глазах у подчинённой. У лейтенанта, чёрт бы её побрал!

Он развернулся, прошёлся к сейфу. Не открывая его, упёрся лбом в холодный металл. Орлов дышал неровно, с присвистом. В груди клокотало что-то горячее и едкое — смесь ярости и унижения.

Он представил лицо Селихова — его спокойное, слегка насмешливое выражение, с которым тот вёл их «беседу». Его глаза, смотревшие на него, капитана КГБ, как на… как на посмешище.

Сдавленно, почти по-звериному зарычав, Орлов оттолкнулся от сейфа и вернулся к столу. Его взгляд упал на пресс-папье — увесистую стекляшку с пузырьками воздуха и искусственными цветочками внутри. Под ним лежал сложенный вчетверо листок.

Это была записка.

Он взял её. Бумага была тонкой, папиросной, но почерк на ней оставался всё таким же агрессивным, колючим. Буквы вдавливались в поверхность с такой силой, что создавали рельеф с обратной стороны. Это была записка от полковника Журавлёва.

Орлов развернул листок. Перечитал невесть в который раз. И снова фразы полковника, будто отточенные ножи, вонзались в нутро капитана.

«…твоя самодеятельность с „Янусом“ рискует стать позорным спектаклем. Комитет спектаклей не любит. Тем более — провальных».

Орлов почувствовал, как кровь приливает к лицу, как горят щёки.

«…не забывай о твоём нестандартном подходе в деле „Вертикаль-2“. Результат тогда был достигнут. Но методы… были сочтены чрезмерными. Сейчас, напоминаю, не 37-й год, товарищ капитан. Дисциплина и устав — вот наш метод».

Дело «Вертикаль-2». Старая, давно зажившая, но всё ещё ноющая рана.

Орлов вдруг вспомнил тот сломленный, затравленный взгляд человека, который в итоге оказался не совсем виноват. Не совсем. Но задание было выполнено. Орлов тогда получил выговор, но и похвалу за оперативность. Двойственное чувство, которое он всегда глушил сигаретами и работой. Теперь Журавлёв тыкал его этим, как палкой в больное место.

И последний, смертельный удар:

«…на развитие ситуации отводится семьдесят два часа с момента получения этой записки. При отсутствии вменяемых результатов, дела „Янус-1“ и „Янус-2“ будут переданы в ведение ГРУ по соответствующему запросу. Все твои соображения и отчётность — к этому же сроку. Ж.»

Семьдесят два часа. Лишь трое суток, или дело передадут Наливкину.

— Точно Наливкину, — сам того не ведая, несознательно прошипел Орлов.

Передадут этому карьеристу, этому улыбчивому ублюдку, который только и ждёт, чтобы подобрать обронённый кем-то кусок.

Для Орлова это будет концом. Не формальным, нет. Его не уволят. Но он станет тем самым «неудачником», тем, кто затеял авантюру и облажался. Остальные будут смотреть на него с жалостью или с презрением. Его авторитет, его имя, сделанное с таким трудом, — всё превратится в посмешище.

Рука сама сжала бумагу, смяв её в тугой ком. Он замер, глядя на этот комок, в котором теперь была заключена его карьера. Его жизнь. Потом, приложив невероятное усилие воли, он разжал пальцы. Аккуратно, с маниакальной, педантичной точностью стал разглаживать листок на столешнице, стараясь убрать каждую морщинку. Дрожь в руках мешала. Получалось плохо.

В этот момент резко, оглушительно зазвонил телефон.

Орлов вздрогнул, будто его хлестнули по щеке. Взглянул на аппарат, на чёрную, тяжёлую трубку. Звонок был настойчивым, требовательным. Служебным.

Капитан поднял трубку.

— Орлов слушает.

Голос в трубке был знакомым, жёстким, в нём звучала холодная, отстранённая официальность. Звонил майор Хмельной, начальник курсов прапорщиков.

Разговор был коротким. Орлов почти не говорил. В основном слушал. Лицо его при этом постепенно теряло остатки цвета, становясь землисто-серым. Глаза, широко раскрытые, уставились в одну точку на стене, где висел потёртый плакат с видом на Кремль.