Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 7

— Будет сталь, Иван Петрович, — сказал я твердо. — Теперь я сам пешком на Урал пойду, если понадобится, но привезу её.

Иван Дмитриевич подошел к нам, осторожно обходя дымящуюся воронку. Он посмотрел на срезанную сосну, потом на счастливого Кулибина, потом на меня.

— А знаете, полковник, — произнес он задумчиво, стряхивая глину с рукава. — Я, пожалуй, напишу рапорт о списании орудия как «пришедшего в негодность при плановых учениях». Но с одним условием.

— Каким? — спросил я.

— Следующий такой «чих» мы будем делать не в сторону леса, а в сторону маршала Нея. И желательно — с безопасного расстояния. Ибо сердце у меня уже не то, чтобы так радоваться, как наш уважаемый механик.

Кулибин захохотал, и его смех, раскатистый и живой, эхом отразился от уцелевших сосен, заглушая звон в ушах.

Мы возвращались на завод грязные, оглохшие, но окрыленные. Взрыв уничтожил пушку, но он выковал команду. Теперь мы знали: если эта «белая смерть» сработала так в худой бронзе, то в стали она перевернет мир.

И горе тому, кто встанет у нас на пути.

Мы вернулись в кабинет, словно побитые собаки, но с глазами, горящими лихорадочным огнем. Запах азотистой гари, казалось, въелся в волосы и мундиры, перебив даже застарелый дух заводской копоти.

Я запер дверь на засов.

— Никого не пускать, — бросил я Захару, оставшемуся в коридоре. — Даже если сама государыня приедет. Скажи, мы тут молимся. Техническим богам.

Иван Петрович скинул свой парадный сюртук, оставшись в жилете и рубахе с закатанными рукавами. Он выглядел как кузнец перед решающей плавкой — злой, сосредоточенный, готовый гнуть железо голыми руками.

— Ну-с, полковник, — он смахнул со стола стопку накладных, освобождая место. — Пушку мы угробили. Бронза — дрянь, это мы выяснили эмпирическим путем, едва не лишившись голов. Сталь с Урала будет через… — он покосился на календарь, — … черт знает когда. Но когда она приедет, у нас должен быть готов ответ. Как мы запрем этого джинна в бутылке?

Он схватил чистый лист ватмана и пришпилил его к столу гвоздиками.

— Давление, — пробормотал он, макая перо в чернильницу. — Две с половиной тысячи атмосфер. Это не пар, Егор Андреевич. Это молот. Если газы найдут щель хоть в волосок — они прорежут металл, как вода режет песок. И ударят стрелку в лицо.

— Нам нужна идеальная обтюрация, — подтвердил я, садясь напротив и растирая виски. Голова гудела после легкой контузии на полигоне. — Затвор должен стать герметичным в момент выстрела.

— Асбест! — воскликнул Кулибин, и перо заскрипело по бумаге, выводя схему. — Я ставил асбестовые прокладки на паровые машины. Он держит жар, он не горит. Мы сделаем кольцо! Вот здесь, на переднем срезе затвора. Пропитаем его салом, смешанным с графитом.

Он быстро набросал эскиз.

— Смотрите! При запирании затвор давит на кольцо, оно сплющивается и перекрывает зазор. Просто и надежно.

Я посмотрел на рисунок. Старая добрая паровая инженерия.

— Нет, Иван Петрович.

— Что значит «нет»? — старик возмущенно вскинул голову. — Вы мне не доверяете? Я котлы герметизировал, когда вы еще пешком под стол ходили!

— Котел держит десять атмосфер. Ну, двадцать. А здесь — тысячи, — я взял карандаш. — Асбест — это волокно. При таком ударе его выкрошит. Выбьет кусками. После первого же выстрела прокладка превратится в труху. А сало… Сало просто испарится, оставив нагар, который заклинит ваш затвор намертво.

Кулибин нахмурился, теребя бороду.

— Критиковать легко, полковник. Предлагайте! Медь? Свинец?

— Медь слишком жесткая, свинец расплавится. Нам нужна система, которая использует само давление врага против него же.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти картинки из справочников, которые листал в прошлой жизни. Франко-прусская война. Орудия Банжа. Как это там выглядело?

— Гриб, — сказал я, открывая глаза. — Нам нужен стальной гриб.

— Чаго? — Кулибин уставился на меня как на умалишенного. — Вы головой ударились сильнее, чем я думал? Какой гриб? Рыжик или белый?

— Стальной, Иван Петрович. Смотрите.

Я перевернул лист и начал чертить.

— Это тело затвора. А впереди него мы ставим подвижную головку. Вот такую, на ножке. Форма — как у шляпки гриба. Ножка входит в канал затвора, но не жестко, а свободно скользит.

Я заштриховал «шляпку».

— А вот здесь, между шляпкой гриба и телом затвора, на эту самую ножку мы надеваем подушку. Эластичную.

— Из чего? — перебил механик. — Каучука у нас нет. Гуттаперча ваша сгорит.

— Из асбеста, — кивнул я. — Вы были правы насчет материала, но ошиблись в конструкции. Асбест, пропитанный салом, но зашитый в прочную холщовую или медную оболочку. Такой «бублик».

Я дорисовал схему.

— Что происходит при выстреле? Газы бьют в шляпку гриба. Она идет назад. Но тело затвора заперто, оно стоит на месте. Значит, шляпка давит на этот «бублик». И чем сильнее давление газов, тем сильнее гриб сжимает подушку. А подушке деваться некуда, кроме как в стороны — к стенкам казенника.

Я ткнул карандашом в точку соприкосновения подушки и стенки ствола.

— Ее распирает. Она сама закупоривает щель. Давление исчезает — подушка пружинит обратно, гриб отходит, затвор свободен.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием газовой лампы. Кулибин склонился над моим рисунком, поправляя очки. Он водил носом почти по бумаге, словно нюхал чертеж.

— Нелепица, — наконец вынес он вердикт, выпрямляясь. — Инженерная химера.

— Почему?

— Потому что это «на соплях», простите мой французский! — взорвался он. — Подвижная головка? В пушке? Да ее перекосит! Заклинит! А ваша подушка… Какой асбест с салом выдержит сжатие между двумя кусками стали, когда по ним бьют как молотом? Это же кисель! Ее выдавит в зазоры, расплющит в блин, и вы потом этот затвор ломом не откроете!

— Не выдавит, если поставить медные кольца-ограничители!

— Да хоть золотые! — Кулибин начал метаться по кабинету из угла в угол, его тень плясала на стенах. — Вы не понимаете механики твердых тел, полковник! Вы мыслите абстракциями! «Гриб», «подушка»… Где жесткость конструкции? Где фиксация? Эта ваша головка будет болтаться, как… как говно в проруби, простите еще раз!

Мы спорили час. Два. Три.

За окном сгустилась ночь. Чайник, принесенный Захаром, остыл. Мы исчеркали гору бумаги. Я рисовал векторы сил, доказывая, что радиальное расширение перекроет прорыв газов. Кулибин в ответ чертил схемы заклинивания и сопромата, доказывая, что мой «гриб» оторвет вместе с ножкой.

Это была битва двух эпох. Моей, где обтюратор де Банжа был классикой, и его, где царила жесткая механика и подгонка металл-к-металлу.

— Вы упрямы, как сто уральских ослов! — кричал Иван Петрович, стуча кулаком по столу. — Это работать не будет! Физика против вас!

— Физика на моей стороне! Принцип Паскаля! Давление передается во все стороны одинаково!

— Да плевать мне на Паскаля, если металл задерет!

К утру голоса охрипли. Аргументы кончились. Осталась только злая, опустошающая усталость.

— Хорошо, — просипел Кулибин, падая в кресло. — Хорошо. Я вижу, вас не переубедить словами. Вы фанатик своего «гриба». Но я инженер. Я верю рукам.

Он потер красные глаза.

— У вас есть на заводе токарный станок по дереву? Малый?

— Есть, — удивился я. — В мастерской. А зачем вам?

— Затем, — старик с кряхтением поднялся. — Идемте. Раз уж мы не можем выточить это из стали за ночь (потому что стали нет), мы сделаем это из дерева и воска. Геометрия не зависит от материала. Если ваша идея — не бред сумасшедшего, она сработает и на макете.

В мастерской пахло стружкой и клеем. Здесь было тихо и прохладно.

Кулибин, словно второе дыхание открылось, скинул жилет, оставшись в одной рубахе, и встал к станку.

— Свет! — скомандовал он. — Держите лампу, полковник. И не трясите рукой.

Я держал лампу, пока он выбирал кусок плотной, сухой березы. Завизжал станок. Из-под резца полетела длинная витая стружка.