Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 4

Кулибин взял крошечный ключик и сделал два оборота.

И тут случилось чудо.

Птичка ожила.

Она повернула головку — раз, другой. Клюв открылся. Раздалось чистое, переливчатое пение. Не скрип пружин, не механический свист, а настоящее соловьиное коленце.

Крылья расправились. Тончайшие пластинки металла затрепетали, создавая иллюзию полета. Птичка махала крыльями, вертела головой и пела.

В столовой воцарилась тишина. Даже Агафья перестала греметь посудой.

Сашка в моих руках замер. Его глазенки расширились. Он потянулся пухлой ручонкой к чуду, издавая восторженный: «Дай!».

Маша ахнула, прижав руки к груди.

— Иван Петрович… Как это возможно? Она же… как живая!

Кулибин улыбался. Улыбался той самой улыбкой творца, который видит, что его творение принесло радость.

— Пневматика, сударыня, и немного акустики. Внутри мехи, крошечные свистки… А крылья — это кривошипный механизм, только очень маленький. Я её три года собирал. Глаза посадил, но…

Он посмотрел на Сашку, который, не мигая, следил за трепещущими крыльями.

— Для будущего инженера, — сказал старик. — Пусть смотрит. Пусть видит, что механика — это не только копоть и грохот. Это жизнь. Это душа, заключенная в металл.

Я смотрел на заводную птичку. На эти шестеренки, которые были подогнаны с такой точностью, какая и не снилась современным оружейникам. Я смотрел на лицо своего сына, освещенное восторгом. На счастливые глаза Маши. На умиленную Агафью.

Этот маленький, теплый мирок. Хрупкий, как стекло лампы.

И меня накрыло осознанием. Острым, как бритва.

Вот ради чего я на самом деле всё это делаю. Не ради абстрактной Империи, не ради славы в учебниках истории, и уж точно не ради того, чтобы перекроить мир по лекалам Берга.

Я строю телеграфы, варю пироксилин и спорю до хрипоты из-за затвора винтовки — ради вот этой минуты.

Ради того, чтобы в этот дом не ворвался чужой солдат. Чтобы сапог завоевателя не растоптал эту механическую птичку. Чтобы этот уютный свет пьезолампы не сменился заревом пожара, а этот детский смех — плачем.

Кулибин создал птицу, чтобы она пела и радовала. Я заставляю его создавать затвор, чтобы он убивал.

Это чудовищный парадокс. Но в моем мире, в том жестоком будущем, из которого я пришел, и в этом настоящем, которое стоит на пороге войны, только сила способна защитить красоту.

Птичка закончила песню, сложила крылья и замерла. Сашка разочарованно хмыкнул, требуя продолжения.

— Заведем еще, барин, не плачь, — ласково сказал Кулибин, снова берясь за ключик.

Я перехватил его взгляд. Старик смотрел на меня поверх очков, и в его глазах я прочитал понимание. Он тоже это знал. Он знал, что его гений может создавать игрушки, а может — оружие. И он сделал свой выбор, приехав сюда, на мой прокопченный завод.

— Спасибо, Иван Петрович, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо. — Это лучший подарок.

— Берегите её, — ответил он, передавая мне ключик. — Механизм тонкий. Пыли боится.

— Сбережем, — твердо пообещал я. — И не только её.

Вечер закончился поздно. Мы еще долго пили чай, Кулибин рисовал на салфетке схему нового ветряка для мельницы (не удержался-таки!), а Маша, качая заснувшего Сашку, слушала наши споры с улыбкой.

Когда Иван Петрович ушел, я долго стоял у окна, глядя в темноту, где угадывались силуэты заводских труб.

Завтра мы вернемся в цех. Завтра мы будем точить ту самую тигельную сталь для «шпингалета». Завтра будет грязь, ругань и гонка со временем.

Но сегодня вечером механическая птица спела мне о том, что всё это не зря.

— Рванёт, — безапелляционно заявил Иван Петрович, отбрасывая карандаш.

Мы сидели в моем кабинете на заводе уже битых четыре часа. За окном серые тульские сумерки сменялись непроглядной тьмой, разбавленной лишь желтыми пятнами фонарей во дворе. Стол был завален чертежами, исчёрканными красными и синими чернилами вдоль и поперек.

Кулибин снял очки и потер переносицу, уставившись на сечение ствола, которое мы пытались «поженить» с моим затвором.

— Помилуйте, Егор Андреевич, физику не обманешь. Ваш пироксилин дает давление… — он заглянул в справочную таблицу, которую мы составили на основе берговских записей, — … чудовищное. Две с половиной тысячи атмосфер в пике! Вы понимаете, что это значит для чугуна?

— Понимаю, — сухо ответил я, чувствуя, как от усталости песок в глазах превращается в битое стекло. — Он не выдержит растяжения. Лопнет, как гнилой арбуз.

— А бронза? — Иван Петрович постучал пальцем по столу. — Артиллерийская бронза вязкая. Она не лопнет.

— Ее раздует, — отрезал я. — После десятого выстрела ствол превратится в воронку. Нарезы поплывут. Пуля начнет кувыркаться. Нам нужна точность, Иван Петрович, а не мушкетная пальба «в ту сторону».

Старик тяжело вздохнул и потянул себя за бороду.

— Тогда мы в тупике, полковник. Тульская сталь… она хороша для ножей, для замков. Но отлить из нее ствол? Монолитный? Без каверн? Да еще сверлить потом… Сверла сгорят.

Я встал и подошел к карте Империи, висевшей на стене. Мой палец скользнул на восток, через Волгу, к горному хребту, делящему континент пополам. Туда, куда мои телеграфные столбы еще не дошагали и дошагают нескоро.

— Не тульская, — тихо сказал я. — Уральская. Тигельная.

Кулибин хмыкнул.

— Та, что Строганов варит? По вашим рецептам? Слыхал я про нее. Говорят, режет стекло, как алмаз. Но, Егор Андреевич… Одно дело — тигель на пуд весом для резцов. Другое — заготовка под ствол винтовки или пушки.

— У нас нет выбора. Либо мы делаем стволы из этой стали, либо «Красный проект» — это просто дорогой фейерверк.

Я вернулся к столу, придвинул к себе стопку плотной гербовой бумаги и, обмакнув перо, начал писать. Почерк выходил жестким, угловатым от напряжения.

«Барону Строганову. Лично. Секретно. Приостановить отливку инструментальной стали. Все мощности перевести на отливку ствольных заготовок по прилагаемым чертежам. Используйте большие тигли. Мне нужно сто стволов к концу месяца. Это вопрос жизни и смерти».

Я протянул черновик Кулибину.

— Иван Петрович, давайте размеры. Внешний диаметр, калибр, длина. И допуски. Пишите прямо здесь, на обороте. А я пока выпишу подорожную.

Кулибин посмотрел на меня с сомнением.

— Думаете, успеем? До Нижнего Тагила путь неблизкий. Это вам не в Москву по проволоке отстучать.

— Отравлю фельдъегеря с особыми полномочиями, — я запечатал пакет сургучом, вдавив в него перстень. — Пойдет «на перекладных», не жалея лошадей. Через неделю будет там.

— Через неделю… — проворчал старик, вписывая цифры. — За неделю, сударь, многое случиться может. Но деваться некуда. Пишите: калибр — четыре линии, длина…

Следующие две недели превратились в тягучий кошмар ожидания. Если с Западом я мог говорить мгновенно, то Восток молчал, укрытый верстами бездорожья. Эта тишина давила на уши. Я знал, что где-то там, за хребтом, кипит работа, но не мог ни вмешаться, ни поправить, ни остановить.

Мы с Кулибиным продолжали «вылизывать» схему затвора. Иван Петрович, верный своему слову, перечертил мой грубый набросок.

Теперь это был не просто «шпингалет». Это была поэзия механики.

— Смотрите, — старик с гордостью тыкал в ватман. — Боевые упоры я сделал не прямоугольными, а с легким радиусом. Чтобы при повороте они сами затягивали затвор в казенник. Как винт. Это даст ту самую обтюрацию, о которой вы пеклись.

— А экстрактор?

— Зуб зацепа подпружинен, — кивнул он. — Но пружина хитрая, пластинчатая, утоплена в теле затвора. Не сломается.

Это было гениально. И это было бесполезно без ствола, способного выдержать выстрел.

Мы работали в цеху, собирая макет ствольной коробки из обычной мягкой стали, просто чтобы проверить кинематику, когда во дворе раздался стук копыт, перекрывший заводской шум.