(Не)чистый Минск (сборник) - Осокина Анна - Страница 12

Я инстинктивно съежилась, ожидая услышать звон бьющегося стекла, но этого не произошло. Окно мягко засветилось, будто в комнате кто-то смотрел телевизор. Пустота бросилась прочь. Она извивалась в конвульсиях, будто ей было очень больно, но я не услышала ни звука. В полнейшей тишине щупальце вернулось к потоку и больше не пыталось добраться до чужих снов.

— Не стой столбом! — Женя поспешил к следующему окну.

Его окрик вывел меня из оцепенения.

Я потянулась к сумке, но руки так дрожали, что первая схваченная звезда вновь нырнула обратно.

Один из кошмаров как раз полз в этот момент в полуметре под моей ногой, и мне вдруг показалось, что я слышу его мерзкое хихиканье. Щупальце протиснулось сквозь щель в оконной раме и в комнате расплескалось, затопив страхом пол.

Я наблюдала за этим с ужасом и отвращением.

Поверхность пустоты вдруг изменилась. Будто в пыльном зеркале в ней появились невнятные отражения чужих страхов: девушка чистила зубы в ванной комнате, а по стенам ползли пауки — пухлые тельца, длинные изломанные ножки. Десятки, если не сотни пауков. А она не могла ни пошевелиться, ни закричать, только водила щеткой по зубам.

И тогда закричала я.

Завизжала даже!

И что есть силы кинула звезду в самый центр кошмара. Как только холодный свет коснулся его, страх разбился. Вдребезги. Будто действительно это было зеркало. И щупальце пустоты бесформенной лужей стекло по стене дома к потоку.

— Молодец! — вдруг раздался за плечом голос Жени.

Я обернулась. На его лице появилось понимающее, сочувствующее выражение, но он ничего не сказал, только обнял меня всего на секунду, а затем зачерпнул из сумки еще звезд и убежал вверх по лунной дорожке. Но этого короткого объятия оказалось достаточно.

И я, вооружившись звездами, последовала за ним.

* * *

— Так много страхов, — вот и все, что я смогла сказать, когда уже многим позже мы сидели на крыше рынка. Солнце в дымке поднималось где-то в конце проспекта. В его мягком и обволакивающем свете улицы больше не выглядели опасными и пугающими.

Мы сидели бок о бок. Мне так о многом хотелось спросить! И еще о большем — сказать!

Но я смогла сказать только это:

— Так много страхов.

Женя шмыгнул носом, запустил руку в сумку со звездами и, основательно порывшись, вытянул оттуда бутерброды.

— Время такое.

Бутерброды оказались с сыром и вареной колбасой. И до этого момента я не ела ничего вкуснее.

— Тревожное, — уточнил Женя. — Работа сложная, ритм запредельный, машины эти кругом, тишины нет, неба за рекламой и смогом не видно… И звезд. Вот и расплодились. — Он поперхнулся, но я не нашла сил даже поднять руку и постучать его по спине.

— Кошмары то есть расплодились. Им-то что, они страхами только и питаются. — Женя откусил еще кусок и продолжил с набитым ртом: — Нет, один-два кошмара — это не страшно. Полезно даже. Ну, знаешь, помнить о своих страхах. Наши страхи — это тоже все-таки часть нас. Но если человек каждую ночь мучается…

Он замолчал, а я больше ничего не спросила, и бутерброды мы доели в тишине.

— Ты меня прости, — вдруг сказал Женя. — Ты как появилась, я сразу понял — ночь нелегкая будет. Новый Ловец всегда к кошмарам. А ты казалась такой, — он замялся, — ну, обычной совсем, что ли. Я подумал, что проблем не оберусь, а ты молодец — справилась.

— Это я — Ловец? — глупо спросила я, пропустив мимо ушей его похвалу.

— Это мы, — поправил меня Женя.

— И как я… — Мне сложно было подобрать правильные слова для вопроса. — Как я появилась?

— А что ты помнишь?

— Звезду помню, ту — первую, упавшую. И тебя.

— А раньше? Что делала?

Пришлось призадуматься. Все случившееся этой ночью казалось таким волшебным, таким удивительным и невозможным, что у меня даже не было времени подумать, как и почему я тут очутилась. Как во сне — не понимаешь, что спишь, пока не проснешься.

Я подумала об этом и загрустила.

— Получается, я сплю?

— Не совсем.

Он поднялся, отряхнул штаны и протянул мне руку.

Второй раз за эту ночь я приняла его предложение. Ладонь была теплая, почти горячая. Ну разве может такая присниться? Разве может присниться такой!

Мы шагнули на лунную тропинку, почти невидимую теперь в утреннем мягком свете, и Женя повел меня также за руку вдоль крыш проспекта в сторону дома.

Я шла за ним и ничему не удивлялась: ни откуда он знал мой адрес, ни как нашел в череде одинаково невзрачных балконов один-единственный — мой, и уж тем более не удивилась, когда мы спокойно попали в мою маленькую комнатку через балконную дверь. Отметила только про себя, что стоит проверить ее с утра — заперта ли.

Окна выходили на запад, и в комнате еще было хмуро. Не знаю, что именно я ожидала увидеть, но не увидела ничего необычного. Диван был расстелен, простыня скаталась, одеяло наполовину лежало на полу, как всегда. Постель была пуста. Если я и спала всю ночь и прямо сейчас, то сон этот был качественным и очень правдоподобным.

— Нужно успеть немного поспать, — мягко, как ребенку, сказал мне Женя и подвел к дивану.

Я не сопротивлялась, но прежде чем улечься, вдруг спросила:

— Почему я?

— Ловцы всегда из таких людей получаются, из счастливых, — ответил Женя. Я не успела возразить, а он тут же продолжил: — Я не говорю, что у них в жизни все гладко. Просто отношение другое, взгляд другой — счастливый, по-другому и не скажешь.

Он дождался, когда я заберусь под одеяло, и потушил лампу.

— Это как в обычной жизни: если на себя света не хватает, то другим не поможешь. Ну а если хватает, — он вскочил на подоконник и продолжил, — если хватает, то как не помочь?

— Женя, — позвала я, испугавшись, что он сейчас исчезнет. — Мы встретимся снова?

Он улыбнулся совершенно по-хулигански и выудил из своей бездонной сумки последнюю звезду. Ту самую, что сама опустилась в мои ладони.

— Спокойной ночи.

Маленький шарик света замерцал под самым потолком.

* * *

Сегодня был выходной, и я проснулась поздно.

С закрытыми веками чувствовала, как солнечный свет проникает в комнату, но когда открыла глаза, увидела за окном пасмурное мартовское утро. Странно.

Перед тем, как пойти на кухню, я зачем-то подергала балконную дверь. Она была закрыта. Но разве могло быть иначе? И все же я подергала еще раз и только после этого, успокоившись, отправилась завтракать.

Несмотря на хмурую погоду, настроение было радостное. Мне смутно припоминался сон, никаких подробностей, только ощущения — тепло, свет и свобода. И еще немного грусти, такой светлой и доброй грусти, которая часто бывает, когда не можешь вспомнить хороший сон, но и она была мне приятна.

Вкусный завтрак, вкусный кофе, первый весенний день… К моменту, когда я решила прогуляться на рынок за овощами и фруктами, настроение стало еще лучше, и в итоге из дома я выходила, начитывая себе под нос стихотворение Евтушенко, застрявшее в голове еще со школьной программы: «Я не сдаюсь, но все-таки сдаю…». Оно, как и утренняя грусть, несмотря на содержание, неизменно вызывало во мне вдохновленные позитивные чувства, так что я читала с выражением и улыбкой, и весь мир вокруг как будто синхронизировался с моей интонацией. Даже городской чудак в переходе у филармонии, что мог часами наигрывать на дудочке три повторяющиеся ноты, попал в мой ритм.

— Возьмите, — вдруг отвлек меня кто-то.

Парнишка — гнездо светлых волос, веснушки, такие яркие, что видны даже в полумраке подземного перехода, полосатый цветастый шарфик перекинут через плечо — раздавал листовки.

Он вдруг показался мне таким знакомым! Я ведь и сама когда-то на первых курсах универа раздавала листовки. Как не помочь! Улыбнулась ему, взяла бумажку и пошла дальше. Но вместо того, чтобы по привычке скомкать листок и выкинуть, отчего-то пробежалась по рекламе глазами.