Глубокие воды (СИ) - Марухнич Фиона - Страница 10

Я невольно прислушался к разговору.

— Лучше в детдом, чем жить с ним, — услышал я слова Евы. — Я его ненавижу. Он - это худшее, что могло случиться в моей жизни. Лучше детский дом.

Эти слова больно ударили меня в грудь. Я, конечно, ожидал её недовольства, но не такого презрения и ненависти. Хотя, если честно, я это заслужил. Это так.

— Не говори глупости, — ответила ей подруга. Я видел только её спину, но голос звучал успокаивающе. — Твой дядя богатый, влиятельный. У тебя наверняка всё будет с ним, получишь лучшую жизнь, образование, о котором мечтала.

— Да пусть катится к самому чёрту! — закричала Ева. — Он бросил меня, бросил отца! Не простил какие-то долги, и после этого я должна быть ему благодарна? Не нужны мне его подачки, ничего мне от него не надо…

— Но ты же его любила, — прозвучал удивлённый голос её подруги. — Ты всегда рассказывала, какой он замечательный, красивый, обаятельный…

— Это всё в прошлом, — ответила ей Ева, с ещё большим раздражением в голосе.

Я стоял как вкопанный. Кажется, племянница совсем не хочет меня видеть. Выросла настоящей маленькой фурией, совсем не той "мышкой", которой я её помнил. Всё это было чертовски сложно.

Прокашлявшись, я всё-таки постучал, привлекая к себе внимание, и вошёл внутрь.

Девушка, та самая подруга, Екатерина, тут же вскочила с места и уставилась на меня. Да, она сразу поняла, кто пришел.

А Ева… просто прожигала меня взглядом своих серых глаз. Стоит заметить, удивительных, серых глаз. Я невольно залюбовался ею.

Да, даже в таком виде она излучала юность и хрупкость. Я помнил её ещё ребёнком, и в последний раз - тринадцатилетним, нескладным подростком.

Сейчас же она повзрослела, фигура, судя по всему, принимала женственные черты. Я невольно взглянул на лицо, на сжатые в тонкую линию губы, на светлые, длинные волосы. На них были следы крови… Мне стало страшно, что же она пережила?

Я посмотрел на датчики, прикреплённые к её тонким, бледным рукам, на катетеры. Она была такой хрупкой внешне… Но этот взгляд… Да, он говорил сам за себя. Она меня ненавидит.

Ева действительно оказалась симпатичной молодой девушкой, как я и предполагал, как я ей и говорил в детстве.

И сейчас… Эта юная девушка потеряла отца и мать. Я потерял брата. И я не собираюсь мириться с её ненавистью. Пусть ненавидит, хорошо… Но она будет жить так, как должна, и никакая ненависть не остановит меня перед этим стремлением обеспечить ей лучшее будущее.

— Ну, всё, Ева, я пойду, наверное, — быстро проговорила Екатерина, избегая моего взгляда. — Я позвоню тебе завтра, хорошо? Ты держись.

Она торопливо обняла Еву, пробормотала что-то вроде "Всё будет хорошо" и, бросив на меня мимолетный, немного испуганный взгляд, спешно покинула палату.

Я остался наедине с Евой. Её частое дыхание отдавалось в тишине, грудь вздымалась и опадала слишком быстро. Взгляд прожигал меня насквозь.

— Ева… — начал я, но она резко перебила.

— Не подходи, — прошептала она, пытаясь отодвинуться на кровати. Безуспешно. Ева попыталась вырвать капельницы, сорвать приборы, но я опередил её, перехватив её руки.

Я сжал её ладони, достаточно крепко, чтобы остановить. Мой взгляд скользнул вниз, к её запястьям. Следы от ногтей. Неужели она причинила себе вред?

— Что это? — спросил я, голос звучал холодно и грубо.

Ева вздрогнула и прошипела:

— Не твоё дело.

Его рука, обхватившая мои ладони, обжигала хуже раскалённого железа. Там, где он касался меня, вспыхивал пожар, и по телу разливался ледяной электрический ток. Моя грудь вздымалась слишком часто, и я не понимала, то ли от ненависти к нему, то ли от его присутствия рядом. Как же я его ненавижу. Ненавижу всем сердцем, каждой клеткой. Я подняла глаза, прожигая его ненавистью, и утонула в зелени его глаз. Боже, ну почему он такой красивый? Дьявол. Просто дьявол во плоти.

— Не прикасайся ко мне, — прошипела я, чувствуя, как его тепло, несмотря на мою ненависть, проникает под кожу. Кожа горела там, где он держал меня. В каждом слове, в каждой букве плескалось презрение.

Он нахмурился ещё больше, его глаза сузились, опасно сузились. Я никогда не видела его таким… злым. Я вывела его из себя? Прекрасно… я этого и добивалась. Пусть ощутит всю силу моей ненависти, всю ту боль, что он причинил мне и отцу. Я почувствовала, как его хватка усиливается, пальцы впиваются в мои запястья, но он словно сдерживает себя, борясь с желанием причинить мне боль в ответ.

Неожиданно он разжал пальцы, словно обжёгся. Облегчение волной прокатилось по телу, но вместе с ним… странное, непонятное разочарование. Что за чушь? Я же хотела, чтобы он отпустил меня! Я одёрнула себя, напомнив, как сильно я его ненавижу. Нельзя давать слабину. Место, где он касался меня, покалывало, и я невольно потёрла запястья, избавляясь от фантомного ощущения его прикосновения.

Он отступил на шаг, словно я могла его укусить. Его лицо стало непроницаемым, и в его голосе слышались стальные нотки, когда он сказал:

— Не делай так больше. Не причиняй себе вред, Ева. Тебе не за что себя наказывать.

Фыркнув, я демонстративно отвернулась к окну, стараясь скрыть дрожь в губах и гусиную кожу на руках. Как он смеет читать мне нотации? Как будто он имеет на это право! Я скрестила руки на груди, пытаясь остановить мелкую дрожь.

В поле зрения возник красочный пакет. Он протягивал мне сладости. Лицемер!

— Мне ничего от тебя не надо, — процедила я сквозь зубы, срываясь с места.

Схватив пакет, я запустила его в него со всей силы. Пончики угодили ему прямо в лицо, рассыпавшись мучной пылью по дорогому костюму. Его глаза расширились от неожиданности. На лице застыло ошеломлённое выражение, сменившееся полным замешательством. Секунду он стоял, словно громом поражённый, а потом в глазах плеснул опасный блеск. В этот момент я поняла, что перешла черту.

Я замерла, пригвождённая к месту его взглядом. Он медленно, не отрывая от меня взгляда, полез в передний карман пиджака. Каждое его движение, плавное и хищное, заставляло меня сжиматься внутри. Мои ладони вспотели, а сердце бешено колотилось.

Вот он достал белоснежный шелковый платок и начал тщательно вытирать лицо от мучной пыли и пудры. Презрительно скривившись, вытер уголки губ. Он выглядел… опасным. Я видела, как напряжены мышцы на его шее, как сжаты челюсти. Он сдерживался, и это было страшно.

Я лежала на кушетке, парализованная, не в силах отвести от него взгляда. Сердце колотилось, как бешеное, от смеси страха и… чего-то ещё, чего я не могла (или не хотела) признавать. Воздух в комнате словно загустел, и я чувствовала его запах – смесь дорогого одеколона и… чего-то первобытного, властного.

— Похоже, мой брат совсем не занимался твоим воспитанием, — медленно проговорил он, отбрасывая платок в сторону. Его голос был низким и бархатным, но в нём отчётливо слышалась угроза. — Боюсь, мне придётся взять это на себя, когда ты станешь моей подопечной.

От этих слов внутри всё похолодело. Подопечной? Никогда! Я скорее умру, чем буду обязана ему хоть чем-то. Я вжалась в кушетку, чувствуя себя в ловушке его слов.

— Этого никогда не будет, — выплюнула я, с трудом контролируя дрожь в голосе. — Я скорее пойду в детдом. Там я буду свободной и независимой!

Вместо ответа он лишь усмехнулся, и эта усмешка была хуже любой угрозы. В его глазах плясали опасные огоньки. Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отшатнулась.

— Свободной и независимой? — передразнил он меня, поднимая бровь и сокращая расстояние между нами. — Ты наивно полагаешь, что это возможно? После всего, что произошло? Нет, милая Ева. Теперь я просто обязан взять над тобой опеку, чтобы научить тебя… вести себя подобающе. Чтобы ты больше не бросалась сладостями в лицо своим благодетелям. Поверь мне, у меня найдётся множество способов для твоего "воспитания".