Кожевник из Долины Ветров (СИ) - Град Артем - Страница 7

При внимательном рассмотрении без магии заготовки Тео выглядели еще печальнее: засаленные, с неровными краями, изрезанные дрожащей рукой алкоголика. Но это была именно телячья кожа - тонкая, нежная, когда-то дорогая.

- Ну же, Тео, оставь мне хоть один чистый лоскут, - пробормотал я, расправляя обрезки.

Контур неохотно подсветил старую кожу. Она была «уставшей». Поверхность местами пошла микротрещинами от неправильного хранения, а там, где Тео пытался её натянуть на колодку, волокна были опасно истончены. Это были не «волшебные черевички» из сказки, а остатки былой роскоши, требующие реанимации. Однако для голенища, где нагрузка минимальна, они могли подойти, если подойти к делу с умом.

Мой план созрел мгновенно. Комбинировать.

Чепрак с фартука пойдет на «силовой каркас»: жесткий задник, удерживающий пятку от завала, и подносок, формирующий силуэт. Это будет броня, ортопедический фундамент, который выправит походку Марты. А телячья кожа с заготовок станет мягким верхом, дарящим комфорт.

Я взял мел и начал наносить линии. Рука всё еще слегка подрагивала - отголоски многолетнего саморазрушения Тео не уходили так быстро, как мне хотелось бы, но я зажимал кисть другой рукой, заставляя линии ложиться ровно. Я не нуждался в том, чтобы снова звать Марту для обмеров. Мой глаз, натренированный тысячами примерок, считал её параметры ещё там, у колодца. А Контур, просканировав её старые, разбитые сапоги, выдал мне точную цифру деформации стопы. В углу верстака я нашел старую мерную ленту Тео с пометкой "М" - цифры сошлись идеально. Теперь мне была известна не просто длина её стопы, но и те критические точки, где кожа должна была держать удар, а где - давать свободу

Я начал резать фартук, вкладывая в каждое движение вес собственного тела. Сталь вошла в чепрак с сочным, плотным звуком, напоминающим хруст спелого яблока. Это не было похоже на работу с шелком. Кожа сопротивлялась, она требовала силы плеча и абсолютной уверенности. Я чувствовал, как пот начинает выступать на лбу, стекая к глазам и разъедая их. Инструмент казался мне чудовищно грубым - там, где я привык работать кистью, здесь приходилось давить всем предплечьем.

- Тише, Артур, тише, - шептал я себе под нос, чувствуя, как нож пытается соскользнуть на крутом изгибе чепрака. - Это не батист. Это плоть земли, у нее свой характер.

Самым сложным было вырезать союзку - деталь, закрывающую подъем стопы, - так, чтобы захватить кусок с клеймом. Ошибка в миллиметр - и Пегас превратится в бесформенный шрам. Я затаил дыхание, ведя лезвие по дуге, чувствуя каждую жилку в структуре кожи. Волокна чепрака сопротивлялись, пытаясь увести нож в сторону. Когда деталь с крылом Пегаса наконец отделилась от фартука, я почувствовал странное опустошение, смешанное с триумфом. Клеймо Александра Эйра теперь должно было стать сердцем нового изделия.

Затем наступил черед «вторичного» материала. Работать с телячьей кожей из старых заготовок было еще сложнее. Она была капризной. Мне приходилось буквально выгадывать чистые сантиметры между порезами, оставленными Тео. Я чувствовал себя хирургом, собирающим лицо по кусочкам. Эта кожа не была идеальной - местами она была пересушена, и мне пришлось втирать в неё остатки старого жира, чтобы вернуть хоть какую-то эластичность.

Следующие несколько часов превратились в бесконечный цикл: разметка, резка, подгонка. Я работал вручную, экономя ману. Я соединял несоединимое: массивную «броню» фартука и тонкую кожу заготовок. Чтобы переход не выглядел уродливо, я использовал технику, которой не знали в этой деревне - многослойное шерфование. Я срезал края чепрака до толщины бумаги, чтобы они плавно «вливались» в тонкую телятину.

Это была адская работа. Мои ладони быстро покрылись болезненными красными пятнами. Грубые на первый взгляд руки Тео давно отвыкли от таких нагрузок, и воспринимали их, как нежные руки юнца-подмастерья. Пробивать отверстия шилом одновременно через дубовый чепрак и капризную телятину было мукой. Нож постоянно тупился, и мне приходилось возвращаться к точильному камню каждые пятнадцать минут.

До боли в суставах я скучал по своей швейной машинке «Bernina» с её идеальным, шепчущим ходом. Здесь моим единственным союзником было ржавое шило и суровая вощеная нить, которая нещадно резала пальцы при каждом затягивании стежка.

Мне мешала сама логика инструментов. Кожевенное дело - это работа с объемами, а я всегда мыслил драпировками. Но когда я начал собирать заготовку на колодке, то, черт возьми, увидел магию. Комбинирование материалов сработало. Из-за разницы фактур сапог выглядел необычно - мощная, надежная нижняя часть с гордым фамильным клеймом переходила в мягкие, благородные складки голенища. Для Ольховой Пади это было чем-то из другого мира, чем-то слишком изящным для этих грязных дорог, но при этом пугающе функциональным.

К середине дня я закончил предварительную сборку. Мои пальцы были в мелких порезах, спина горела, но азарт мастера вел меня вперед. Это не были те уродливые, мешковатые изделия, которые шили местные. Это были сапоги с характером: стремительные линии, жесткий анатомический задник, который заставит Марту держать спину прямо, и это клеймо, превращающее вещь в символ возвращения Александра Эйра. Пусть и руками его непутевого сына.

Я сделал перерыв, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая мастерскую в тревожные багровые тона. В помещении стало слишком темно для чистовой работы. Подошел к столу, где лежал остаток вчерашнего хлеба. Он стал еще тверже, напоминая кусок дерева, но сейчас мне было всё равно. Я жевал его, запивая остатками кислого кваса, и глядел на свои руки - грязные, в пятнах дегтя, сажи и засохшей крови.

- Ну что, Артур, - тихо сказал я, разглядывая сломанный ноготь на указательном пальце. - Раньше ты выбирал шелк под цвет глаз топ-моделей в свете сафитов в «Гостином дворе» Теперь ты режешь фартук покойного отца в вонючей мастерской, чтобы спасти свою шкуру.

И, странное дело, я не чувствовал унижения. Напротив, в этом процессе было что-то первобытное, честное и пугающе правильное. Здесь не было места фальши. Если ты плохо заточил нож - кожа не отрежется. Если ты криво пробил отверстие - шов разойдется. Здесь мастерство измерялось не аплодисментами критиков, а тем, сможет ли женщина пройти лишнюю милю без боли.

Я вернулся к верстаку, зажег последний огарка свечи, который нашел в ящике. Господи, как же мне не хватало теплого равномерного диодного освещения.. Пламя дрожало, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени, превращая мастерскую в пещеру алхимика. Я начал сшивать детали «седельным швом» - две иглы навстречу друг другу. Игла входила в отверстия с трудом, нить резала пальцы даже через куски ткани, которыми я обмотал суставы.

Усталость накатывала тяжелыми, свинцовыми слоями. Сознание начало путаться, подкидывая обрывки воспоминаний: вспышки камер, шелест платьев, чей-то смех... и тут же - суровый взгляд отца Тео, который мерещился мне в каждом темном углу. Мне казалось, что за спиной действительно кто-то стоит. Кто-то большой, пропахший табаком и кожей, молчаливо наблюдающий за тем, как я уродую его фартук. Я не оборачивался. Я просто продолжал тянуть нить, стежок за стежком, вкладывая в каждый рывок остатки своей жизненной силы.

В какой-то момент я понял, что глаза закрываются сами собой, а пальцы больше не слушаются, превратившись в негнущиеся палки. Руки опустились на колени, в которых был зажат недошитый сапог. Свеча догорела до самого основания, вспыхнула в последний раз и погасла, пустив тонкую струйку едкого дыма в холодный воздух мастерской.

Я не нашел в себе сил доползти до кровати, а просто уронил голову на сложенные руки прямо на верстаке, рядом с готовыми деталями и фамильным клеймом Эйров.

Мой первый полноценный рабочий день в Ольховой Пади закончился полным истощением. Я засыпал с одной единственной мыслью, которая пульсировала в висках: завтра я должен закончить. Потому что в этом мире у меня больше нет права на ошибку. И в этом наступающем сне я впервые за долгие годы почувствовал не привычную тревогу перед показом, а странное, глубокое тепло - словно чья-то большая рука в кожаной перчатке на мгновение легла мне на плечо.