Адвокатка Бабы-яги - Некрасова Евгения - Страница 3

Жестокие, бесстыжие анекдоты, в которых люди вели себя как мясо с мясом, снились мне по ночам. Звенели в уши, когда я бегала вдоль холодной воды. Описываемое в них насилие, глупые ситуации, где обязательно кого-то страшно унижали. Когда кто-то где-то смеялся, взрослый или даже ребёнок, мне чудилось, что он или она смеётся оттого, что услышал анекдот девочки с дырявым лицом. В один момент я решила перестать это всё переживать. Подросток ничего ещё не успела сказать, просто чиркнула невестиными кроссовками по выдохшемуся линолеуму на входе. Я объявила ей, что не хочу больше предоставлять ей сервис, из-за её антиобщественного поведения, к тому же мой сервис всё равно ничуть не поможет затянуться её шрамам, и посоветовала лазерную терапию или пластику. На которые ей, добавила я, никогда не хватит денег. Она зависла там в дверях, подумала, сказала: Хе-хе! Демоны всё равно захватят тебя – и больше ко мне не возвращалась, и не ходила на электрофорез к моей сменщице.

Дальше мы бы зажили вдвоём совсем счастливо с моей светлой печалью. Это я одна сама с собой, какая есть и как хочу. Как раз начинались белые, а на самом деле целлофаново-розовые-алые ночи. В память о бывшем муже я даже иногда задёргивала на ночь плотные шубы-шторы, которые висели и в моей съёмной квартире. На второй день после отказа Подростку в сервисе один из моих кварцевых рассказал, что она пропала. Отряд добровольцев уже ищет по сопкам, по берегу и думает двинуться в лес. Её мать пришла в школу и сказала, что дочь не вернулась в их избушку. После смены я забежала домой, переоделась в кроссовки, спортивный костюм, куртку, взяла шарф и шапку и пошла потом в Пятёрочку, где собрался штаб по поиску.

Мне и другим добровольцам выдали карту и рацию. Телефоны почти не работали там, где заканчивались дома. Фонарь тоже дали, но он не нужен был в целлофаново-розово-белую ночь. Мне и другим провели инструктаж. Рассказали, что Подросток уже пропадала два года назад на неделю, а потом просто её нашли сидящей на берегу, уже переболевшей оспой. Берег сейчас исследовала другая команда. Меня присоединили к отряду из семи добровольцев, который отправили в лес. Тут были мужчины и женщины, примерно поровну. Мы шли сначала сопками. Кричали: Мила, Мила! Так её звали. Я слышала тихие фразы двух взрослых женщин. По контексту стало понятно, что они учили Подростка в школе. Учительница-один произнесла, что не странно, что Мила пропала, может быть просто сбежала, потому что Подростку не нравилось в школе, и она там никому не нравилась, ни ученикам, ни педагогам. Учительница-два произнесла, что сама Подростка сильно не любила изза того, что та вечно торчала на уроках с недовольным лицом, будто её воткнули в школу из тюрьмы или наоборот из какого-то прекрасного места, и дети не любили тоже её за общую кислость. А как появились дыры, то Подросток поехала кукухой. Так и сказала учительница-два. Поехала кукухой и стала улыбаться на всё подряд. И ещё сильнее бесила этим всех людей. Учительница-один выговорила, что Подросток была ей отвратительна. Она хотела отправить её к школьному психологу. Но та как раз уволилась и уехала южнее. Глава отряда прикрикнул, что разговаривать нельзя. Учительница-один дошептала, что это, да, непрофессионально, но она не подтянула Подростка по математике, не предложила переписать контрольную, хотя другому ученику, который совсем дерево, разрешила и дотянула его до тройки. Виновата. Они шагали дальше молча. Они тут искали, как и я, от чувства вины. Но у меня внутри зрело что-то другое, мощнее, плотнее, болезненнее и радостнее – чувство общности, почти родства с Подростком Милой.

Мы вступили в лес. Среди деревьев наша человеческая цепь сделалась серьёзней и сосредоточенней. Я давно не была в лесу, в местном никогда, думала, зачем мне опять лес. Гуляла по берегу и сопкам. На них вкраплениями штрихкодили слишком короткие березы. Здешний лес оказался высоким хвойным троллем, голым внизу, мягко-моховым. Мне казалось, что я иду по ковру, и мне хотелось переобуться в тапки, чтобы не наследить. Деревья не кучковались, но среди них всё равно сделалось темнее. Мы повключали фонарики. Время от времени по цепочке мы кричали: Мила, Мила! – словно пели, и мигали светом. И это походило на важный священный ритуал. Я вдруг подумала, что мы не ищем в этом лесу Подростка, а приносим её в жертву.

Другой новый свет резанул мой правый глаз. Я повернула голову. В стороне за деревьями и чуть над ними переливалось северное сияние. Я шла в середине цепочки, но никто из людей не посмотрел направо. Сияние было строго вертикальным и сияло в первую очередь синим, потом уже зелёным и розовым. Я остановилась, все продолжили шагать вперёд и петь «Мила». Никто другой не замечал сияния, но его и не должно было появиться в это время года. На моё отставание не обратили внимание остальные, только глава отряда крикнул через спину, что отставать не нужно от других людей. Я пошла на сияние. От него делалось так светло, что я выключила фонарик. Поглядела на удаляющиеся от меня спины поющих людей. Двинулась дальше. Я почему-то стала уверена, что найду за сиянием Подростка. Чем ближе я подходила к переливу, тем меньше я видела деревья и мир вовсе, свет поедал лес. Пение людей перестало быть слышным. Сияние сияло, разрезая лес широким световым лезвием. Приближаясь к нему, я споткнулась о камень, еле удержалась на ногах, вскрикнула от неожиданности. Сильно испугалась, что сияние испугается моего крика и убежит. Но оно сияло на месте. Я сунула в световую заслонку обе руки. Сияние щекотало меня тонким покалыванием, это было похоже на электрофорез, только нежнее и счастливее. Я вступила в сияние всем телом и всё выключилось.

Просыпания мои случались от боли. Довольно страшной, но той, которая запоминается, значит, переживаемой. Надо мной и передо мной плавали, всё время перемещаясь, источники света самых разных цветов, даже чёрного. Я поначалу решила, что я в поликлинике, но потом всё-таки поняла, что вряд ли. Не могла двинуться. Время от времени в мои щёки, или лоб, или подбородок врезались один или сразу два зелёных, или синих, или белых, или жёлтых тонких луча и проделывали во мне дыры. От света мои глаза болели, и я закрывала их часто, засыпала. Не могла нормально глотать, и моим зубам было прохладно. Через несколько просыпаний я поняла, что натянутая кожа, сокращённые мышцы, сквозняк на зубы и внутрь гортани – это улыбка. Мой рот был открыт и удерживался в улыбке. Слюни стекали по моему подбородку. И ещё, вероятно, кровь. Но я не чувствовала её вкуса. И вовсе никаких. Когда в лоб врезался синий луч, я начинала хохотать сквозь зафиксированную улыбку. Натянутая кожа, сокращённые мышцы, сквозняк на зубы и внутрь гортани, обратный сквозняк со звуком из гортани – это смех.

Спустя что-то, не знаю, день или год, я смогла чуть поворачивать голову направо. Рядом стояли силуэты, поеденные светом. Я различала только их глаза, очень большие, вытянутые, беззрачковые, с тяжёлыми складками кожи сверху, как у морских котиков: то и дело открывающимися и закрывающимися, смачивающими смотрящие овалы или защищающими от света. Это и были те демоны, о которых меня пыталась предупредить Мила. Тех, кто не хочет улыбаться и смеяться, глазастые забирают к себе и проводят над ними опыты. Ок. Я чувствовала, что Подросток тут же, рядом. Мне не было страшно, но было чрезвычайно беспокойно. Я выдохнула сквозь открытый рот. Закрыла глаза и стала ждать. Я понимала, что когда дождусь, то проснусь на каменном, обитом мхом берегу моря, с овальными дырами на лице, возможно, неподалёку от Подростка. И мы вдвоём будем смотреть на тюленей, вдалеке тоже возлежащих на камнях или высовывающих свои лысые головы из воды и моргающих. И от этого понимания я ощутила снова свою светлую печаль.

Люди идут. Летом идут. Легко одеты. Парад, но странный, на дороге в лесу. Лето хорошее, не жаркое, но и не холодное, без воды с неба. Люди чаще всего дети и женщины и немолодые. Идут. Все несут что-то по чуть-чуть. Чемоданчик. Или тюк. Или кастрюльку. Идут ловко и бодро. Одежда у многих солидная и даже нарядная, но потрёпанная, несвежая. Идут не первый день. Девочка ступает в сандаликах, кофточке на платье. Ей восемь, трубе, которую она несёт, пять. Труба, когда была присоединена к прямоугольному телу-механизму, пела своим горлом. Теперь её, как самое ценное в доме, забрали. Доверили нести девочке. Тело-механизм-то ладно, можно прикупить, а горло бесценное, из важного металла. Девочка несёт его, как корону, на вытянутых, когда сильно устаёт, прижимает к своему тощему животу. За металлическим бутоном пустого горла девочку почти не видно. Девочка почти счастлива, потому что не одна. Она вместо горла напевает. Рядом как раз мама идёт с некрупным кожаным чемоданом. Прямая, бледная и строгая. Не из-за их похода, а всегда. Она в платье, ботинках, тонком плаще. Но девочка не только с мамой. Вот же её брат шагает. У него точно парад. Брюки, рубашка, курточка, в руках тюк. Из-за него девочка и мама не сели на поезд в городе. Он сказал, что никуда не поедет, а останется бить врага. Этому его учили с рождения – папа (до своего ареста), отчим, школа. В пионеры брата не взяли всё же из-за отца-врага, хоть отчество и фамилию мама детям поменяла. Но обещали, что может быть ещё и примут, если он докажет. Брата послушались они обе – девочка и даже строгая мама. Из-за него остались. Брату же уже двенадцать. Они идут. Не хотели покидать город, но их уговорили – приятели-отдыхающие из Ленинграда, семья-рифма – тоже дочка возраста девочки, сын возраста брата, мама возраста мамы. Детям и женщинам удобно дружить со своими совпадениями. Девочка, мальчик, мама – тёмненькие, а девочка-рифма, мальчик-рифма и мама-рифма светленькие.