Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 13

Я начал отбивать морзянку. Чёткие, ритмичные щелчки разнеслись в тишине зала. На другом конце провода, у аппарата Александра, застрекотал приёмник, выбивая точки и тире на бумажной ленте.

— «Полк атакован. Требую подкрепления», — громко прочитал Александр, отрывая ленту.

Генералы переглянулись. По залу прошёл сдержанный гул.

— Быстро, — буркнул сухопарый. — Но это здесь, в одной комнате. А на сто вёрст?

— Принцип тот же, — ответил я. — Электричеству всё равно — десять шагов или сотня вёрст. Сигнал идёт со скоростью света.

Иван Дмитриевич шагнул вперёд, вступая в игру.

— Ваше Высокопревосходительство, — обратился он к Каменскому. — Представьте, что вы получаете донесения о передвижении французских корпусов не через неделю, когда они уже устарели, а в тот же час. Вы видите поле боя целиком, сидя в своём кабинете. Вы двигаете полки, как фигуры на доске, опережая Бонапарта на каждом ходу.

Каменский нахмурился, разглядывая аппарат. Он был старым воином, но не дураком. Он понимал цену времени на войне.

— Координация… — пробормотал он. — Это то, чего нам всегда не хватало. Суворов брал быстротой. А мы часто опаздываем.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Вы утверждаете, что сможете соединить Москву и Тулу? Когда?

— Если вы дадите мне полную поддержку, Ваше Высокопревосходительство, — я выпрямился, глядя ему в глаза. — Если каждый исправник, каждый городничий на пути следования линии будет помогать, а не мешать. Если мне дадут солдат для охраны и рабочих для установки столбов. Если склады откроют свои запасы. Тогда… к Рождеству линия заработает.

По залу прошёл ропот.

— К Рождеству? — скептически переспросил кто-то. — Зимой? Это невозможно.

— Мы уже прошли большую часть пути, — сказал я, слегка приукрасив реальность. На самом деле мы прошли едва ли половину, и то с огромным трудом. — Но нам нужны ресурсы. И полная свобода действий.

Каменский молчал, барабаня пальцами по столу. В зале повисла напряжённая тишина. Я понимал: сейчас решается судьба всего проекта. Если они откажут, если сочтут это блажью — мы проиграем гонку «Инженеру».

— Давыдов пишет, что это «чудо-оружие», — наконец произнёс фельдмаршал. — Я не верю в чудеса, господин Воронцов. Я верю в пушки и штыки. Но если эта ваша… «проволока» даст мне возможность знать, где находится враг, на день раньше… это стоит сотни пушек.

Он резко встал, и все в зале невольно подтянулись.

— Вы получите всё. Я подпишу приказ о содействии. Любой чиновник, который посмеет задержать вас хоть на час, пойдёт под трибунал. Солдаты гарнизонов в Серпухове и Подольске поступят в ваше распоряжение, в части необходимости содействия в вашей стройке. Но помните, Воронцов, — голос Каменского стал жёстким, как удар хлыста. — Если вы пообещали к Рождеству — вы должны сделать. Я не люблю, когда меня обманывают. На кону — безопасность Империи.

— Я понимаю, — кивнул я. — Линия будет.

— Тогда действуйте, — он махнул рукой, отпуская нас. — И да поможет вам Бог. И физика.

Когда мы вышли из особняка на морозный московский воздух, Иван Дмитриевич впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.

— Вы умеете убеждать, Егор Андреевич. «К Рождеству»? Вы же понимаете, что подписали себе смертный приговор, если не успеете?

— Понимаю, — я застегнул воротник шинели. — Но теперь у нас есть армия. А с армией можно горы свернуть, не то что столбы поставить.

Я посмотрел на серое небо Москвы. Где-то здесь, в этом огромном городе, сидел мой враг. «Инженер». Он думал, что переиграл меня, скупив гуттаперчу. Он думал, что я завязну в снегах.

Но теперь у меня был карт-бланш от самого Каменского. И я собирался использовать его на полную катушку.

— Возвращаемся, — скомандовал я. — Теперь начнётся настоящая работа.

Домой я вернулся поздним вечером третьего дня. Дорога измотала, но в груди клокотала энергия — смесь триумфа и осознания колоссальной ответственности. Маша встретила меня на пороге.

— Привет, родная, — прошептал я, обнимая её. Я уткнулся носом в её макушку, чувствуя, как напряжение последних дней начинает медленно отступать.

— Ты совсем себя загнал, — тихо сказала она, проводя ладонью по моей щеке, заросшей колючей щетиной. — Сашка ждёт тебя, к двери подбегает. Всё «папа» да «папа». А папы нет.

Стыд кольнул сердце острее, чем ледяной ветер на просеке.

— Спит уже? Загляну к нему, — сказал я.

— Спит. Пошли, конечно. Только тихо, он только угомонился.

В детской, в кроватке сопел мой сын. Я осторожно поправил ему одеяло. Рядом с подушкой как обычно, лежал… штангенциркуль.

Я осторожно коснулся пальцем его щеки. Она была бархатной и тёплой. Сашка завозился, чмокнул губами и что-то пробормотал.

Я стоял над кроваткой долго, просто глядя на него. Это был мой якорь. Моя главная мотивация. Не Империя, не Наполеон, не амбиции «попаданца». А вот этот маленький человек с деревянным инструментом в обнимку.

К полудню следующего дня я уже был на заводе. Собрал всех ключевых людей в своём кабинете — Николая Фёдорова, Александра Зайцева, Павла Соболева, Савелия Кузьмича. Показал им письмо с печатями генерального штаба.

Николай медленно протёр пенсне, перечитывая текст второй раз. Александр присвистнул, откинувшись на спинку стула. Павел Соболев хмуро молчал, барабаня пальцами по столу. Савелий Кузьмич почесал бороду и изрёк:

— Ну, барин, дела-то какие. Генералы заинтересовались. Это ж теперь нам спуску не дадут.

— Именно, — кивнул я. — Спуску не дадут. И это хорошо и плохо одновременно.

— Почему плохо? — не понял Александр. — Мы же хотели признания! Вот оно, признание на самом верху!

— Плохо, потому что признание — это ещё и ответственность, — объяснил Николай, складывая письмо. — Если генералы считают телеграф стратегическим оружием, они будут требовать его немедленно и в больших количествах. А мы едва справляемся с одной линией.

— Правильно говоришь, Коля, — я встал и подошёл к карте, висевшей на стене. — Смотрите. Вот Тула. Вот Москва. Мы почти дотянули линию. Ещё месяц, может, полтора — и будет готово. Но генералы не остановятся на этом.

Я провёл пальцем дальше на запад.

— Они захотят линию до Смоленска. До Витебска. До самой границы. Потому что когда придёт Наполеон — а он придёт, господа, это уже не «если», а «когда» — им нужно будет управлять армиями в режиме реального времени. Без телеграфа они слепые и глухие.

— Тысячи вёрст, — прошептал Павел Соболев, глядя на карту. — Это же… это невозможно, Егор Андреевич. Мы и до Москвы еле тянем, чуть не умерли уже все от усталости.

— Возможно, — жёстко сказал я. — Потому что другого выхода нет. Либо мы это сделаем, либо Россия проиграет войну. Всё так просто.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Я видел в их глазах страх, усталость, сомнение. Но видел и другое — решимость. Эти люди прошли со мной через ад строительства начала первой линии. Они знали цену каждому метру провода, каждому узлу на канате. И они понимали ставки.

— Что будем делать? — спросил Николай Фёдоров, и в его голосе уже не было сомнений. Только деловитость учёного, планирующего эксперимент.

— Масштабировать, — я вернулся к столу и достал чистый лист бумаги. — Нам нужно превратить штучное производство в поточное. Нам нужны не бригады мастеров, а фабрики. Не десятки рабочих, а сотни. Не месяцы на версту, а недели.

Я начал быстро набрасывать схему.

— Первое: производство провода. Савелий Кузьмич, сколько у нас сейчас линий по изготовлению изолированного провода?

— Две, барин, — ответил кузнец. — На заводе. Работают в две смены. Выдают по три версты провода в неделю.

— Мало. Нужно минимум десять линий. Можем организовать?

Савелий задумался, считая что-то в уме.

— Можем. Но нужны люди. Обученные. И оборудование. Экструдеры эти ваши, ванны для вулканизации, прессы. Это ж не за неделю делается.