Тайны замка леди Эбигайль - Соколова Надежда - Страница 1

За окном назойливо барабанил осенний дождь, отбивая на подоконнике ритм, достойный похоронного марша. Сплошная пелена туч утверждала, что это ненастье – надолго, а ветер в щелях старых рам вторил ей недовольным воем. В общем, классическая картина для унылого ноябрьского дня.

Я устроилась в кресле у камина, пытаясь заключить перемирие с миром при помощи книги и чашки чая. Пламя рисовало на стенах уютные тени, а тишина была такой глубокой, что казалась осязаемой. Пока её не разорвали вопли – сначала один, потом второй, пронзительный и испуганный.

Воздух передо мной дрогнул, в комнате повеяло сквозняком, и материализовался виновник торжества – призрак Листон. Он, к слову, с некоторых пор стал куда менее прозрачным, но дыра в мундире на месте сердца по-прежнему производила неизгладимое впечатление.

– Листон, – вздохнула я, откладывая книгу. – Мы же договаривались. Не пугать новеньких. Или твоё понятие о развлечениях навсегда застыло в эпоху, когда пугать служанок считалось доблестью?

Призрак изобразил подобие невинной улыбки, которая на его вечно скорбном лице смотрелась особенно пакостно.

– Виноват, Эбигайль. Но их реакция… такая искренняя. Прямо как в старые добрые времена.

Я лишь развела руками, выражая всем своим видом философскую покорность судьбе. Договариваться, говорите? С призраками, которые меряют время столетиями, а чувство юмора – леденящими душу проказами? Случалось ли вам, к примеру, вести переговоры с портретом прапрадеда о том, чтобы он перестал наводить уныние на горничных своим скорбным взглядом?

А ведь на самом деле меня звали Эльвира Олеговна Раскина. Сорокадвухлетняя «старая дева», если пользоваться терминологией моей прошлой жизни, чьей главной драмой был не сложный роман, а вечно протекающий кран в хрущёвке. А теперь я была заключена в тело двадцатипятилетней хозяйки поместья, словно в нелепый, но очень дорогой костюм. Попала я сюда без спроса, по воле абсурдной случайности: легла спать в своей однокомнатной клетушке, а проснулась в этой позолоченной клетке, на перинах размером с целый диван.

Полгода. Целых полгода я жила здесь, осваиваясь в роли, для которой у меня не было ни манер, ни происхождения. Прежняя Эбигайль, как выяснилось, была тихоней-затворницей, чей идеал вечера – неторопливая беседа с тенью в коридоре. Её окружение составляли десяток слуг, вечно перешёптывающихся по углам, и целый выводок призраков – таких же вечных и неуютных обитателей замка, как сырость в нижних галереях.

Самое забавное, что призраки – в отличие от живых – сразу всё поняли. Они от скуки наблюдали за сменой эпох сквозь стены. Моё появление их не смутило, а скорее развлекло. Они упрямо называли меня Эбигайль – видимо, из уважения к фамильным стенам, а не к моей скромной персоне. А я, в свою очередь, в хорошие дни развлекала их рассказами о «той диковинной земле», где люди летают в металлических трубах и носят в карманах устройства, способные показать любую глупость. Они слушали, покачиваясь в воздухе, словно на сеансе в театре абсурда.

Так и жили – странное соседство поневоле, скреплённое взаимным любопытством и общей крышей, которая, к счастью, почти не текла.

Воздух в комнате снова заколыхался, на этот раз затанцевав более суетливыми, нервными вихрями. Появилась тетушка Энни – призрак в чепце и кринолине, вечно озабоченная тем, что «всё не так, как было при ней». Она буквально вплыла в стену рядом с камином, её полупрозрачные руки беспокойно теребили воображаемые складки платья.

– Дитя моё, Эбигайль! – её голос звучал, как шелест перегретого пара. – Беспорядок! Суета! К воротам подъезжают всадники! Трое! Одетые в чёрное, с дорожной пылью на плащах! Выглядит это, скажу я тебе, крайне зловеще!

Я, Эльвира Олеговна в душе и леди Эбигайль поневоле, медленно закрыла книгу, ощущая, как уютное спокойствие минуты назад начинает испаряться, словно каминное тепло сквозняком из прошлой жизни.

– Успокойтесь, тетушка, – сказала я, голосом, которому долго училась, – звучит, конечно, как начало дешёвого романа. «Трое всадников в чёрном». Может, просто путники, сбившиеся с дороги? Или сборщики налогов? Хотя и то, и другое в этом мире, пожалуй, одинаково неприятно.

– Путники так не скачут! – парировала Энни, мелькая передо мной. – У них осанка! Намерение! И один что-то держит в руке, похожее на сверток с печатью!

«Осанка и намерение», – мысленно повторила я, сдерживая смех. В моём прежнем мире так могли описать разве что особо ретивых проверяющих из ЖЭКа.

Листон, до этого момента снисходительно наблюдавший за паникой своей «родственницы», внезапно проявил интерес. Его силуэт стал чуть плотнее.

– Печать? Интригует. В мое время такие визиты редко заканчивались чаепитием.

– Вот именно! – завопила Энни. – Надо прятать серебро! И лучший фарфор! И… и тебя, дитя, в дальние покои!

Идея спрятаться в дальних покоях, пахнущих мышами и забвением, меня не прельщала. Полгода в этом теле научили меня главному: хочешь выжить в роли хозяйки – веди себя как хозяйка. Даже если душа просится под одеяло с криком: «Я не играю в такие сложные игры!».

Я поднялась с кресла, отряхнув невидимые соринки с платья (привычка бывшего учителя географии, простите, Эльвиры Олеговны).

– Серебро пусть остаётся на своём месте. И фарфор тоже. Прятаться – последнее дело, – сказала я, и голос, к моему удивлению, прозвучал вполне властно. – Листон, будь добр, пронаблюдай со стороны. Тетушка Энни, успокойтесь, пожалуйста, и передайте на кухню – к приезду гостей, внезапных и возможно незваных, стоит подготовить что-то горячее. Холодный приём – это одно, а холодный обед – совсем другое.

Послав призраков каждый по своему делу, я подошла к окну, отодвинув тяжёлую портьеру. За стёклами, завешанными струями дождя, действительно угадывались смутные тёмные силуэты, приближающиеся к замку. В груди непривычно ёкнуло что-то, отличное от страха. Любопытство? Адреналин? Или просто здоровая доза иронии по поводу того, что моя новая жизнь, только-только наладившаяся в тихом сосуществовании с призраками, решила подкинуть сюжетный поворот.

«Ну что ж, – подумала я, направляясь к двери, чтобы встретить незваных гостей у парадного входа. – Примем по всей форме. Посмотрим, что привезли в этом свертке с печатью».

Конечно же, тетушка Энни, как и многие очевидцы со стажем в пару столетий, грешила преувеличениями. Никакой благородной дорожной пыли на плащах не было и в помине. Откуда ей взяться, когда небо уже третьи сутки опрокидывало на землю целые ведра? Вместо зловещих силуэтов на пороге стояли двое промокших, несчастного вида стражей, с которых вода стекала ручьями, образуя на каменном полу мгновенные лужицы. Их темные плаща отяжелели и почернели от влаги, а лица выражали такую глухую покорность судьбе, что любое «зловещее намерение» в их глазах утонуло бы, не успев родиться.

Я, едва кивнув в ответ на их невнятные, прозябшие приветствия, без лишних церемоний указала им в сторону, противоположную парадной гостиной.

– На кухню, – сказала я тоном, не терпящим возражений, – через коридор налево. Там вас накормят, напоят и дадут возможность просохнуть у плиты. О делах поговорим, когда вы перестанете походить на утопленников.

Один из стражей попытался что-то возразить, вероятно, о важности немедленной передачи послания, но его попытку прервал мощный, неподдельный чих его напарника. Это был самый убедительный аргумент. Оба стража покорно поплелись в указанном направлении, оставляя за собой мокрый след и запах промокшей шерсти и металла.

Я же осталась в гостиной на первом этаже. Воздух здесь всё ещё хранил тепло камина, резко контрастируя с ледяной сыростью, ворвавшейся с улицы. Подойдя к окну, я увидела их лошадей – таких же жалких и мокрых, уже отведенных конюхом под навес. Зрелище было настолько обыденно-прозаичным, что даже тетушка Энни, материализовавшаяся у буфета, выглядела слегка разочарованной.