Порочный Новый Год для булочки - Алая Бетти - Страница 2

– Вы не подскажете, какие из них самые несчастные? – спрашиваю у пожилой продавщицы. – Мне бы парочку таких, чтобы мы могли вместе помолчать и понять друг друга.

Женщина смотрит на меня поверх очков, потом на мои сверкающие глаза (от слез, а не от радости), потом на бутылки в моей руке.

– Дорогая, несчастных конфет не бывает, – говорит она с мудрым видом. – Бывает несладкий повод их купить. Вот эти, с ликером, – указывает на темно-синие шарики. – Они горьковаты, но с характером. Прямо как вы.

Слезы наворачиваются от этой простой житейской мудрости. Беру три «горьких с характером» шара. Кажется, я нашла своего духовного наставника в лице продавщицы из винного бутика.

Пакет с вином и тремя марципанами качается в моей руке, словно маятник, отсчитывающий конец моей старой жизни.

Выхожу на площадь, сияющую огнями, как витрина «Силк энд Соул». И так же лживо. Морозный воздух обжигает легкие, но внутри такой пожар, что, кажется, я могла бы растопить эти сугробы одним взглядом.

– Он спал на моем диване. На диване, который выбрала моя бабушка! – мысль стучит в голове, и я так сильно сжимаю пластиковые ручки пакета, что они впиваются в ладони, а внутри слышится зловещий стеклянный лязг бутылки о бутылку. Чуть не уронила свое «успокоительное». Отличное начало! Приду в офис с мокрыми от бордо ногами.

Топаю через ярко освещенную и пустующую площадь. Ну конечно, ведь все нормальные люди уже дома, в тепле, с близкими.

А я несу пакет с алкоголем и конфетами-антидепрессантами в офис. Какой-то суррогат дома.

Он ел с моих тарелок! И при этом имел наглость лежать кверху пузом и смотреть телевизор, пока я мыла ПОСЛЕ НЕГО пол! От ярости я чуть не влетаю в бок металлическому оленю, украшающему фонтан. Отскакиваю, бормоча под нос: «Извините, не заметила». Оленю, Карл!

Я была не невестой, а экономкой с приданым в виде жилплощади! Волна гнева такая сильная, что аж пальцы чешутся. Ипотека… О, боже, какая же я умница! «Давай продадим твою квартиру, вложимся, будем все пополам», – говорил он.

Останавливаюсь, чтобы перевести дух, и взгляд падает на витрину ювелирного магазина, где красуются обручальные кольца. А я смотрела на него и думала: «Почему мы не можем жить в моей?» Интуиция, ты спасла меня от финансовой катастрофы. Денис не потянул бы и половины, я бы все тащила, а потом он привел бы туда Катю…

Страх перед скандалом медленно тает, как снежинка на щеке, сменяясь холодной стальной решимостью. Выгнать! Просто поменять замки, когда его не будет. Выбросить вещи изменника в мусорный контейнер. Пусть попробует что-то доказать. Уже мысленно составляю список: вызвать слесаря, купить мусорные пакеты, отправить ему официальное письмо на электронку… Да, именно так. Без истерик. Своим фирменным офисным тоном. «Денис, ваши личные вещи ожидают вас по адресу…».

Прохожу мимо одинокого уличного музыканта, наигрывающего бодрую новогоднюю песенку.

Он смотрит на меня с надеждой. Останавливаюсь, роюсь в кармане и бросаю ему в футляр самую крупную купюру. Не за музыку. А за то, что он здесь один. Как я. Я хотела детей. А Денис, выходит, все это время с Катей… Музыкант кричит мне «Счастливого Нового года!» таким радостным голосом, что мне хочется швырнуть в него бутылкой. Сдерживаюсь. Вино дорогое.

Может, он с ней и завел бы детей. А мне оставил роль дурочки-кормилицы. Любовь? Какая любовь? Любящий человек не станет унижать. Не назовет снеговиком. Я была для него удобной, надежной, стабильной. Как шрифт Times New Roman. А ему захотелось крикливой, безвкусной Comic Sans.

Поднимаю голову и вижу темные окна нашего офиса. Только на последнем этаже, в углу (это кабинет босса) горит свет. Он еще там. И это знание почему-то согревает сильнее, чем мысли о доме.

Славский своего слова не нарушает. Если сказал, что я ценный сотрудник, значит, так оно и есть. Это не любовь, нет. Но это уважение. И сейчас оно дороже всей мнимой «любви».

Захожу в подъезд. Холл пуст. Лифт везет меня наверх без остановок. Дверь в офис тихо закрывается, и меня обволакивает знакомая, почти стерильная тишина. Темноту рассеивают только мерцающие огни гирлянд.

Подхожу к панорамному окну. Внизу раскинулась Москва, холодная, сверкающая, безучастная. А я здесь. Одна. Но не одинока. Ставлю пакет на стол, достаю одну бутылку.

Три марципана лежат в коробке, как три мои проблемы: Денис, Катя, лишний вес. Сегодня я их съем.

А завтра… завтра начнется новая жизнь.

Решаю нести вино в комнату отдыха. Не очень хочу сталкиваться с боссом. Крадусь по коридору, как партизан, но на повороте врезаюсь в каменную грудь в дорогой рубашке.

– ААА! – подпрыгиваю, и бутылка выскальзывает из рук.

Славский отскакивает с проворством, которого я от него не ожидала. Бутылка бьется о ламинат, и по идеально чистому полу растекается алое бордо, в котором безмятежно лежат три марципана, как острова в кровавом море.

– Пухлякова, – босс смотрит то на меня, то на пол. – Вы сейчас либо пытались убить меня, либо устроить абстрактную инсталляцию на тему «Расплата за придирки».

– Я… это… – бессильно тычу пальцем в лужу, чувствуя себя полной идиоткой.

Славский смотрит на эту картину с тем же выражением, с каким изучал отчет с шрифтом Calibri.

– Пятно на ламинате, – констатирует ледяным тоном. Я готовлюсь к смерти. – К счастью, не на ковре. И должен признать, цвет… достаточно насыщенный. В следующий раз, если решите повторить перформанс, используйте белое вино. Оно менее маркое.

Он переступает через лужу и делает пару шагов к своему кабинету, потом останавливается и оборачивается. Его взгляд скользит по моему лицу, по бутылке, по жалким конфеткам в луже.

– Впрочем, раз уж процесс запущен и стратегический запас этилового спирта уничтожен… – Тихон Миронович делает паузу, и в его глазах мелькает что-то, отдаленно напоминающее понимание. – И раз вы все равно здесь… И я здесь… И учитывая, что вы слишком ценный сотрудник, чтобы позволить вам напиваться в одиночку…

Он открывает дверь своего кабинета и отступает на шаг, приглашая меня войти.

– У меня есть запасной вариант. Виски. Восемнадцать лет. Без марципанов, к сожалению. Заходите, Пухлякова. Один предновогодний тост… я думаю, мы можем себе позволить…

Дверь тихо закрывается, отрезая нас от мира. Лера стоит на пороге. На ее лице написана вся история сегодняшнего краха. Но она не сломлена.

Именно это в ней меня всегда и бесило, и восхищало. Даже сейчас, когда она похожа на избитого, но не сдавшегося боксера в нелепом ярко-желтом платье.

Интересно, она понимает, что это платье – акт тихого безумия? Протест против моего белого и серого мира? Или просто лучший цвет, чтобы не раствориться в декабрьской слякоти?

– Проходите, – произношу, как всегда ровно. Я поворачиваюсь к бару, давая ей и себе секунду на то, чтобы стряхнуть оболочку «босса» и «помощницы». Сегодня эти роли не работают. – Все правила отменены. Ни работы, ни сроков. Только констатация фактов.

– Факты ужасны, – говорит она хрипло, принимая бокал. Ее пальцы касаются моих на долю секунды. Холодные, но с какой-то внутренней дрожью. Лера залпом выпивает половину, и я наблюдаю, как она зажмуривается от крепости напитка. Она и пьет так же, как работает – с максимальной, почти болезненной отдачей.

– Факт первый, – моя помощница плюхается в кресло, и подол ее платья вызывающе задирается. Она нарушает все мои пространственные кодексы. И смотрит на меня так, словно ждет, что я сделаю замечание. Не дождется. – Меня предали двое людей, которых я считала «своими». Факт второй: я последняя, кто об этом узнал. Факт третий: я теперь не знаю, кто я.

Вот это ложь. Она знает.

– Первые два факта – грязь на их совести, – говорю тихо. – Третий факт – заблуждение. Вы – единственный человек в радиусе пяти кварталов, который способен накануне Нового года заметить разнобой в шрифтах внутренней нумерации. Вы знаете, кто вы. Просто сегодня этот образ дал трещину. Это не кризис идентичности, Пухлякова. Это… усталость от необходимости быть идеальной.