Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна - Страница 59

— Да уж.

Немного молчим.

— Я ведь хотел тут все изменить, Данила. Чтобы банда Карлоса, или другая вместо нее, остальных не чморила почем зря. Чтобы в мастерской все урок свой работали, а всё, что сверх — по свободному выбору и за дополнительные плюшки. Чтобы в отрезки только за беспредел вылетали, а не потому, что с лизоблюдами не скорешились. Чтобы инициировавшихся налево не продавали. Чтоб учеба была нормальная, а не эта… игра в имитацию. Только… стоит ли оно того, Данила?

— А ч-чего же не стоит-то?

— А того, что сама система — актив, масса, отрезки — она останется. Тут ничего лучше придумать нельзя. И преступления у каждого за душой — они останутся. Все это паскудство в людях, в смысле в разумных — никуда не денется. Так стоит ли стараться, а? Всё имеет свою цену, и на хрена мне ее платить? Может, лучше и правда в стену, и гори оно все огнем, а?

Я, конечно, комедию для Данилы ломаю… ну почти. Притворяться несложно — не то чтобы таких мыслей у меня на самом деле не возникало.

— Не знаю, Егор, — неуверенно говорит наш добровольный изгнанник. — Наверное, всё-таки стоит п-пробовать. Даже если не получается ничего. Всё равно это лучше, чем даже не п-пытаться. Разумные стоят т-того, чтобы за них бороться.

Улыбаюсь, встаю на ноги, протягиваю Даниле руку.

— Я попытаюсь. Только и ты попытайся, лады? В конце концов, стены везде есть, уйти всегда успеется. В тебе разумные тоже нуждаются. И они, наверное, стоят того, чтобы за них бороться.

Вектра утирает рукавом слезы и обнимает Данилу — умытого, подлеченного, переодетого в новую, не нашего образца полевую форму, с собранными в хвост патлами.

Вот как, спрашивается? Они же оба в браслетах, с Данилы эту штуку не сняли пока, Усольцев бумаги какие-то не дооформил — сейчас заканчивает.

Степка ревниво зыркает на Данилу: ну-ну. Дон Жуан носатый, герой сразу двух френдзон.

Немцов закатывает глаза:

— Будем считать, что я этого не видел. Но, Вектра, еще раз замечу махинации с браслетом — оштрафую на десять баллов. Ведь этот контур ради вашей же, девушек в смысле, безопасности установлен…

Из холла доносятся оживленные голоса и смех. Собираюсь пройти туда, но Данила придерживает меня за рукав:

— П-погоди, Строгач, покажу тебе кой-чего…

Уходим недалеко — в ту самую кладовку, где отрезки разбирались с Немцовым. Приятных воспоминаний мало… но, в конце концов, место как место. И ничего тут не изменилось. Забитые ветхими швабрами и ведрами полки все так же прогибаются под тяжестью хлама. В углу, на запыленном цементном полу, ржавеет гора полупустых банок из-под краски. Пахнет затхлой сыростью. Спрашиваю Данилу:

— На что тут любоваться?

— Присмотрись, — паренек явно нервничает. — Ну, у меня должно было получиться, ты д-должен увидеть!

Пристально вглядываюсь в груды старья и желтоватую от влажности штукатурку — ровным счетом ничего примечательного. Это что, глупая шутка? Или подстава? Вот от кого не ожидал, так это от Данилы-Тормоза… Но тут колония, расслабляться нельзя.

— Не так, — отчаянно шепчет паренек. — Прикрой глаза на пару секунд и п-посмотри как бы мимоходом, не фокусируясь…

Вздыхаю, но делаю как он сказал. Напротив меня, между косыми полками и грудой хлама, проступает контур… похоже на дверь, небрежно нарисованную мелом. Шагаю к ней, кладу руку на символическую ручку — и стена поддается, дверь приоткрывается. Из проема тянет холодом и каменной пылью.

— Эту дверь можешь видеть только т-ты, — поясняет Данила. — Ну и я еще, но меня здесь не будет. За ней много всего, р-разное. Если я верно понимаю, всё это принадлежит твоей семье. Не знаю, п-почему у тебя не было туда доступа. Теперь — есть. Но б-будь осторожен, там местами уже аномалия, и бродят… всякие.

Прикрываю дверь. Любопытно очень, но Данила прав, вылазки на ту сторону — дело серьезное. Да и с йар-хасут не стоит связываться, пока точно не решил, чего хочешь и чем готов расплатиться.

— Спасибо тебе, Данила.

— Ты не должен б-благодарить, — смущается паренек. — Ты мне помог, я тебе должен был… А отсюда не стоит просто так уходить, не рассчитавшись с д-долгами.

В холле весело, шумно и мусорно. Все заставлено бутылками газировки, коробками с пирогами и пончиками, бутербродами с кругляшами розовой колбасы. Алька захотел проставиться напоследок, и Усольцев одолжил ему денег на продукты из города — под первое жалованье. Вопиющее нарушение распорядка, но заезжему опричнику из Чародейского приказа персонал перечить не посмел.

Данила, робея и спотыкаясь, выходит в холл — его встречают приветственным ревом, хлопают по плечу, наперебой угощают.

Я тоже беру пластиковый стаканчик теплой газировки с каким-то эльфийским названием — похоже на наш «Байкал», но травянистый привкус ядренее. Любуюсь оживленными лицами парней и девчонок, без следа привычных уже подавленности и безразличия.

Сегодня праздник — двое из нас безопасно выходят в большой мир. Это общая победа — в отправке послания Усольцеву участвовали все.

Вот только как бы эта первая победа не оказалась и последней. Уже сегодня вечером Бледный, Карлос и Гундрук возвращаются в казарму.

— Значит так, — Карлос говорит негромко, как бы даже через губу, всем своим видом старательно транслируя железобетонную уверенность в себе и легкое презрение к окружающим. — Многовато у нас стало бардака в последнее время. Стоило на пару дней оставить вас без присмотра — вы совсем перестали висяки отрабатывать. Здесь так дела не делаются. За каждый пропущенный рабочий день долги удваиваются. Возражения есть?

Дверь казармы сегодня закрыта — Немцов в холле не ночует. Это, на самом деле, я его попросил, причем убедил с трудом. Потому что, как то ни странно, кое в чем Карлос прав — мы не можем откладывать решение наших проблем вечно. Они меня все равно где-нибудь прижмут, так что лучше уж разберемся при всех. Потому что эти дела касаются всех.

Выхожу вперед:

— Возражения есть, Карлос. И даже не против удвоения долга — против долга как такового. С какого перепугу тебе вообще кто-то что-то должен? С того, что ты эффективнее всех лижешь жопу Дормидонтычу?

За спиной Карлоса высится громада Гундрука — могучие лапы скрещены на груди, звероподобная морда непроницаема, как пожарный щит. Рядом — Батон и удивительно быстро прощенный за предательство Бледный. Моська, как обычно, суетится вокруг Карлоса с термокружкой.

Карлосу надо спешить — восстанавливать пошатнувшийся авторитет. Но надо спешить и мне — пока ребята еще помнят, как им удалось добиться свободы и безопасности для двоих из нас, пока не впали снова в привычное безразличие к собственной судьбе.

Обвожу казарму взглядом. Никто не спит и не валяется, все на ногах. Многие втянули головы в плечи и прячут глаза, пытаются вжаться в стену, укрыться за койкой — любым способом остаться в стороне. Бугров и отрезки — в углу, отдельной группой, хмурые и напряженные. Кроме Бледного.

Обращаюсь сразу ко всем:

— Почему вы даете этой шобле на себе ездить? Позволяете им распоряжаться вашим трудом, вашим рейтингом — а значит, вашим будущим? Это же вы сами подарили им такое право. Никакого другого источника полномочий у них нет.

— А тебе кто подарил право мутить воду, Строгач? — Карлос выдавливает из себя усмешку. — Таков порядок, и мы его поддерживаем. И раз по-хорошему ты не понимаешь, придется объяснять по-плохому. Пока не поймешь. Ради общего блага. А значит, в конечном итоге, и твоего.

Смотрю ему прямо в глаза:

— А я ведь тебе жизнь спас, Карлос.

— Ну и лошара! — Лишь невероятным усилием воли маг льда удерживается от того, чтобы перейти на визг. — Иисусик нашелся! Терпила! Слабак! Только трындеть горазд… А, вон еще простынками Гундрука закидал, клоун хренов. Нет за тобой силы, Строгач. А значит, ты — не проблема.

В чем-то он опять прав — его проблемой не должен быть я один. Снова обвожу казарму взглядом — ребята еще больше сникают, сутулятся, вжимаются в стены. У Степки лицо подобно плакату «А я же говорил!» Тихон что-то горячо шепчет, но отрезки все как один смотрят на Бугрова, а тот коротко качает головой: «нет, не вмешиваемся». Слабаки… не то чтобы я на них всерьез рассчитывал, но как-то верил в их бунтарский дух, что ли. Вот будь здесь Аглая, она бы их застроила. Но девочкам не место в мужской казарме и в мужских разборках.