Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна - Страница 105

Так, главное не пороть горячку. Звучит все это дивно и прелестно, однако родовой договор у меня с Нижними Владыками. А Чугай – экскурсовод, конечно, хороший, но больше пока ничем себя не проявил. И он по меньшей мере соучастник похищений, об этом забывать нельзя.

Впрочем, Договор с Нижними никак не ограничивает меня в заключении сделок с другими йар‑хасут, я такое уже практиковал. Говорю прямо:

– Ты же знаешь, зачем я сюда пришел.

– Да‑да, разумеется. Будущее твоих товарищей под угрозой. Да и твое тоже. Ты так пытаешься всех защитить, но если инициацией второго порядка накроет тебя – кто защитит тебя? В инициацию маги обычно выплескивают резерв с избытком и несколько часов или дней ни на что не способны. У тебя могущественный враг, Егор, и у него есть приспешники – сами по себе мелочь, но они тоже смертельно опасны. Чтобы побороть их, тебе нужна информация, более того – нужны доказательства. У меня все это есть, я готов с тобой поделиться.

– И что взамен?

Чугай дружелюбно улыбается:

– Взамен я хочу то, что тебе совершенно без надобности. Я имею в виду – в этой жизни без надобности, Егор.

То, что мне без надобности – в этой жизни… Звучит как предложение продать душу, в самом деле. Только чертовщины мне не хватало!

– Чугай, хватит юлить. Скажи наконец прямо, чего ты хочешь.

Йар‑хасут смотрит на меня с задумчивым, почти мечтательным выражением:

– Я знаю, что в твоей судьбе случился своего рода зигзаг, молодой Строганов. Да, твое право наследовать Парфену Строганову бесспорно, тем более что это все произошло его волей… однако ты прибыл на Твердь, скажем так, издалека. И принес с собой много такого, что здесь тебе не нужно. А для меня представляет интерес.

В смысле, что я принес? Я голый в душе очутился, и сразу в местном теле…

Тон Чугая из мечтательного становится деловитым:

– Все знания и навыки останутся при тебе. Меня интересуют только личные воспоминания. О разумных… у вас говорят – о людях, да? – которых ты больше не увидишь. О местах, где ты больше не побываешь. О событиях, которые случились по существу с совершенно другим человеком.

Накатывает понимание. Резко пересыхает во рту. Выдавливаю:

– Да ты чо, охренел? Это же… моя жизнь.

– Твоя прошлая жизнь, молодой Строганов. Теперь у тебя есть новая. Новые друзья, новые враги, новые цели… новое романтическое увлечение, и даже не сказать, что одно. Зачем тебе груз бесполезных воспоминаний?

– А тебе зачем мой вот этот груз?

Чугай грустно улыбается:

– У меня, в отличие от тебя, нет жизни. Ни новой, ни старой – никакой. Мне остаются только тени чужих воспоминаний. Их нельзя украсть, нельзя… как вы теперь говорите… скопировать. Можно только передать. Например, в обмен на сведения о тех, кто представляет для тебя и для твоих друзей угрозу.

Сведения – они, конечно, нужны… но такой ли ценой? Забыть навсегда родителей – настоящих, не стремных местных Строгановых – брата с сестрой, Настю…

С другой стороны… а когда я последний раз кого‑то из них вспоминал?

– Ты ведь не только за себя отвечаешь, такова уж твоя природа, Егор, – вкрадчиво говорит Чугай. – Вы, Строгановы – прирожденные вожди. Поэтому ты так отважно спасал того, кто тебе и другом‑то не был… Подумай, а что если следующим инициируется тот смешной жадный гоблин? Или здоровяк, который доверяет тебе всей своей бесхитростной орочьей душой? Или девушка, с которой ты ходишь к старым источникам?

Да, у Вектры же редкий и ценный магический профиль… При мысли, что с ней может что‑то случиться, сердце подскакивает к горлу и кулаки непроизвольно сжимаются.

Разве так уж ценны эти воспоминания? Например, о том, как мама впервые при мне заплакала – когда Ленка вдруг слегла с температурой за сорок, а скорая все не ехала, и совсем мелкий Денчик непрерывно орал. До этого момента я был уверен, что взрослые не плачут, а тут вдруг понял, что взрослый – это я. Выглянул в окно и увидел бригаду скорой помощи возле заклинившей двери подъезда.

Или как мы с пацанами прыгали по льду крохотной районной речки, и когда ледяная глыба отделилась и стремительно поплыла прочь от берега, кружась в течении, меня волновало только одно – предки убьют, когда узнают… Нас вытащил водитель проезжавшего по берегу мусоровоза, зацепив льдину бугром. Может, после мне хотелось бы думать, что он изрек что‑то вроде «однажды и вы, парни, не пройдете мимо тех, кто терпит бедствие». Но он только щедро раздал нам подзатыльников и от души обматерил.

Или о нашей с Настей первой серьезной ссоре, когда она требовала от меня сущей, как мне тогда казалось, ерунды – бесило ее, что я ботинки среди прихожей бросал, а не убирал на полочку. А я, молодой дурак, полез в бутылку, сказал, что она достала меня пилить… Слово за слово, и вот она уже плачет, а я надеваю те самые ботинки, чтобы драматически уйти из дома в ночь. И тут мы замираем, смотрим друг на друга… примирение шло до рассвета, утром оба отправились на работу невыспавшиеся вдребезги – и невозможно счастливые.

И что, отдать все вот этому мутному пижону? А что тогда во мне останется от меня? Что я, сам не найду этих похитителей?

– Ты, наверное, думаешь, что сам способен разыскать похитителей, – подначивает Чугай. – И наверняка это так и есть. Вот только проблема в том, что они тоже так думают. И могут нанести удар первыми. У них трижды добыча из‑под носа ушла, в следующий раз им нельзя облажаться – и терять уже нечего… Не так уж много я запросил. Мертвецу воспоминания без надобности.

Так вот зачем были эти вроде как препятствия по пути к тайной комнате – монстр, решетка, серебряные монеты… Чугай оценивал, как далеко я готов зайти, то есть – сколько с меня можно запросить.

И просчитался.

Воспоминания – то, что делает меня мной. Я не хочу становиться зомби, как Фаддей Гнедич.

– Иди нахрен с такими запросами, Чугай. Раз заламываешь несусветную цену – иди нахрен. С похитителями я разберусь и без тебя. Сиди тут один и никак не живи.

Интермедия 3Макар. Чисто колониальный детектив

Прихожу в камеру. Лукич чего‑то там чеканит из фольги – судя по характерному постукиванию, очередную звезду. Маратыч завесил свою койку простынкой и сидит тихо, как мышь – медитирует. Или делает вид, что медитирует. Шурик храпит сверху – басовито, с присвистом на выдохе.

– Мужики, давайте чаю попьем, – подхожу к столу, начинаю на нем затевать приготовления к чаепитию.

– Дело, – ворчит Лукич, хотя явно обескуражен обращением во множественном числе.

С недругом, стало быть, чай пить придется – с Маратычем.

А я выставляю на стол пирожки от Татьяны Ивановны – еще теплые, накрытые вафельным полотенцем – и варенье. Сливовое, от Пелагеи Никитичны. Банка литровая, домашняя, с выцветшей наклейкой «Помидоры».

Лукич сопит одобрительно, фольгу отложил. Шурик на верхней полке, наоборот, перестал издавать рулады – значит, тоже учуял. В нашей камере запахи распространяются мгновенно, особенно запахи еды. Маратыч молчит за простынкой, но я уверен, что вылезет.

Во‑первых, он сладкоежка – уж сколько раз видел, как уважаемый коллега сахар из столовки тырит. Во‑вторых, как это: гном будет варенье жрать, а Солтыку – не достанется? Не будет такого. Его гордость такого не переживет.

И вот через десять минут чай заварен, чашки на столе – и мы сидим в напряжении, прихлебываем. Ну ладно, Шурик не в напряжении. Ему всё равно! Жует себе пирожок.

Пора переходить к расследованию.

Откашливаюсь, словно перед лекцией.

– Варенье у Пелагеи – балдёж, – говорю я преувеличенно радостным голосом, и сам на себя ругаюсь. «Балдёж», серьезно⁈ Это вообще что за слово такое? Его, кажется, сама Пелагея Никитична и употребляла, когда хвалилась урожаем в прошлом году… А ее лексикон не то чтобы впитывает все последние тренды. При воспитанниках не ляпнуть бы – засмеют.

Но продолжаю, стараясь звучать непринужденно: