Тайна брачной ночи генерала-дракона (СИ) - Юраш Кристина - Страница 2

Она тяжело дышала, а ее маленькая грудь, закованная в корсет, вздымалась так, что мне стало страшно, а не вылетит ли она. На искаженном мукой и гневом лице незнакомки застыла ненависть. Взгляд ее ледяных серо — голубых глаз впивался в меня.

Я не успела удивиться, как в два прыжка женщина подлетела ко мне.

Звонкая внезапная хлесткая пощечина обожгла мне щеку.

Ай!

За что⁈

От неожиданности я покачнулась и прижала свою холодную руку к разгоряченной щеке и посмотрела на дамочку с возмущением.

— Вы что себе… — задохнулась я, чувствуя внутри волну негодования.

— Нет! Это ты что себе возомнила! — прошипела дамочка. Ее худой палец больно ткнул меня в грудь.

Женщина дышала сквозь стиснутые зубы. В уголках ее глаз притаились слезы ярости. И сейчас эта ярость была направлена на меня.

Я видела, как ее трясло. Она расхаживала по комнате, словно разъяренная тигрица, обмахиваясь сложенным веером. Ее прудовые духи с запахом розы и карамели показались мне незнакомыми.

— Я в жизни не могла представить, что моя дочь скатится до солдатской подстилки! — задыхаясь, прошипела женщина, словно заведенная игрушка, меряя комнату шагами.

Она снова сглотнула, делая такие огромные шаги, что в два счета достигла середины немаленькой комнаты.

Это что? Моя мать?

Ее губы сложились в беззвучное слово: «Дрянь!». Говорила она тихо, словно боялась, что кто-то услышит.

— Помнишь, я говорила тебе о баронессе Портланд, о ее репутации подстилки! О ее позоре! И ты решила стать такой! Да? Вставай! Вставай! Пойдем! — шипела она, задыхаясь яростью.

Она дернула меня за ночную рубашку, пытаясь схватить за руку. Но я уперлась.

— Куда⁈ — возмущенно произнесла я.

Я еще от пощечины не отошла.

— Как куда⁈ — задохнулась мать, скрипя зубами. — В гарнизон! Прямо в казарму! Там знаешь, сколько мужиков! О! Тебе понравится! Ты же у нас подстилка для солдатни⁈ Твой муж… О! Он в ярости! Он взбешен! Генералу подсунули подстилку, в которой уже до него кто-то был!

— Что? — прошептала я, натурально обалдевая от произошедшего.

Сейчас она напоминала мою настоящую мать.

Слова, движения, поворот головы, привычка шипеть, когда что-то ей не нравится. Я называла ее «гиена в сиропе» и всю детство боялась до судорог. Я изредка ловила моменты скупой ласки, которая была адресована не мне, а была демонстрацией для окружающих. Мол, посмотрите! Как я люблю свою дочь! Только при этом никто не знал, что в тот самый момент, когда мать хвасталась, какая я у нее красавица и умница, мою руку сжимал болезненный щипок длинных ногтей, и доносился едва слышный шепот сквозь зубы: «Держи ногу прямо!». Я с детства немного косолапила правой ногой, что вызывало у матери приступы раздражения

— И быть может даже не один! — прошипела мать, трясясь от ярости. — Я столько сил, времени, денег вложила в тебя! В твое воспитание! В твое образование! Чтобы твой муж… Сам генерал! Посмотрел на меня как на… как на…

Она застыла посреди комнаты, пытаясь подобрать слово.

Я снова почувствовала себя маленькой девочкой, над которой коршуном вьется вечно недовольная взрослая женщина.

— А куда я смотрела⁈ — продолжала свой яростный монолог мать, мечась по комнате. — Вырастила подстилку! И! Сколько их у тебя было? А! Сколько!!!

Она налетела на меня, схватив за подол ночной рубашки и дернув его вверх и на себя, словно пытаясь задрать.

Я отпрянула к стене.

— Сколько мужиков у тебя было? — зашипела она. — Или что? Хочешь сказать один⁈ Да, один⁈ Еще скажи, что по первой большой любви!

— Я не… — попыталась прийти в себя я.

— Ты хоть знаешь, что такое настоящая любовь? — задыхалась мать, глядя на меня с обжигающим презрением. От нее пахло удушающе сладкими пудровыми духами. — Знаешь⁈ Настоящую любовь нужно заслужить! Ты, своим грязным ртом не имеешь права произносить слово «любовь»! Ни о какой любви в твоем случае речи не было, и быть не может! Судьба не дает ее просто так! Нет, конечно! И уж тебе она точно ее не даст! Слышала! Посмотри на себя! Такой, как ты она вообще не положена!

— Неправда! — возмутилась я, пытаясь перебороть внутри себя оцепеневшего от ужаса ребенка.

— Такой. Как. Ты! — ее палец больно тыкал мне в грудь в такт каждому ee слову. — Ее точно не дадут! Ты ее не заслужила! А то, что ты считаешь любовью на самом деле — просто… просто… разврат! Похоть! Низменные удовольствия! Но никакая не любовь!

Палец снова уперся мне в грудь, больно нажав.

— Ты опозорила нашу семью! — змеей прошипела мать, брызжа слюной.

Она на секунду замолчала.

— Нет, нет, — задыхалась она, а ее голос становился тише. — Ты ее растоптала! Как я теперь буду смотреть в глаза обществу! Мать потаскухи! Мать подстилки! Вот! Вот, что они скажут! Они пальцем тыкать будут! А твой отец? Он вот-вот лишится звания! Думаешь, генерал это просто так оставит? Знаешь, что он мне сказал?

Она снова пыталась отдышаться, бросая нервный взгляд на дверь.

Что-то ее напугало. Она побледнела.

За дверью послышались чьи-то шаги.

— О, нет! — гадким шепотом протянула мать, дернув мои волосы.

Я отобрала их из ее руки, чувствуя, как внутри все заходится от возмущения.

Шаги прошли мимо…

В этот момент на меня посмотрел испепеляющий взгляд.

— А все из-за тебя! У нас здесь сплетни быстро распространяются! Глазом моргнуть не успеешь, как все в тебя пальцем тыкать будут! Сейчас-сейчас, — шепотом сглотнула мать, а в ее голосе появились неприятные многообещающие нотки. — Скоро нашу карету измажут грязью! Как я буду теперь выезжать в общество, когда все вокруг знают, что моя дочь — гулящая!

Вены на ее припудренном лице и шее вздулись. Глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Точь в точь, как у моей матери, когда она была в бешенстве.

Дверь открылась, а в комнату вошел маленький круглый пожилой мужчина.

Мать тут же бросилась на него.

— Гордон! Ты хоть представляешь, что сделала твоя дочь⁈ А⁈

Я поняла, что это отец той девушки, в чье тело я попала. Для меня до сих пор было удивительно, что я — это не я.

Мать атаковала отца, который попытался отмахнуться. Он бросился ко мне, встав на колени.

— Тише, не плачь, — дрогнувшим голосом произнес отец. — Аврелька, посмотри на меня.

— Ах, тише! Ах, не плачь! Ну, Аврелька! Тьфу! — с гадкой издевкой передразнила мать. — Уси-пуси! Дверь закрой! Не хватало, чтобы гости услышали! Они еще не разъехались! Такой позор! Мы от него никогда не отмоемся!

Она бросилась к двери, закрывая ее наглухо, а потом возвращаясь к нам.

В детстве, я однажды назвала маму злой мачехой. Что тогда началось! После моего бедного отца увезли на скорой.

— Ну не надо плакать, — слышала я ласковый шепот чужого отца. Теплая, жесткая рука ласково коснулась моей щеки. — Все образуется…

Я смотрела в его глаза. Пусть они были и не похожи на глаза моего папы, но в них было что-то такое, что заставило сердце вздрогнуть. Я сглотнула.

— Образуется⁈ — с такой яростью выдавила мать, что мне показалось, ее удар сейчас хватит. — Образуется?!! Ты хочешь сказать, что у нее там все зарастет⁈

Она снова дернула меня за подол рубахи. А потом бросилась к кровати, стягивая простыню и комом бросая ее в нас с отцом.

— Вот! Вот что образуется! — шипела мать. — Где кровь⁈ Где она⁈ Утром надо предъявлять простыню, а где кровь⁈ Где⁈ Она осталась на какой-то солдатской койке! Или на траве! А должна была быть здесь! Здесь! На кровати! На брачном ложе!

— Прекрати шипеть, — произнес отец, а я увидела в его глазах страдание. Волосы его уже посеребрила седина, а он пытался меня утешить и защитить. Я всей душой тянулась к нему, чувствуя, словно нашла что-то потерянное, почти забытое, но такое родное.

— Твоя дочь — солдатская подстилка! — выплюнула мать. — Твоя дочь, Аврелия гуляла с солдатней! Пошла по рукам! А ты ей «усю-масю»! Ты хоть понимаешь, что тебя звания лишат! Звания! За обман! На! На, держи!