Платон едет в Китай - Бартш Шади - Страница 34

Поскольку интерпретации Штрауса объединены важными темами противоречий между истиной и социальными ценностями, между философом и политиком, между древностью (в узком понимании) и современностью (в широком понимании), утверждение этих мыслителей о том, что философия Штрауса каким-то образом является естественной и универсальной, представляется интересным шагом. Но, возможно, в этой их странности есть рациональная причина. Штраус в своих взглядах опирался на античность и воспринимал древние тексты так, как если бы они имели и эзотерический, и экзотерический смысл. В статье «Преследования и искусство письма» Штраус утверждал, что внимательное прочтение великих текстов Аль-Фараби, Маймонида, Спинозы и других авторов обнажает скрытый, эзотерический слой их учений: взгляды, слишком опасные для существовавшего политического режима, чтобы авторы могли открыто о них заявить. Большинство читателей, однако, замечали только поверхностный/экзотерический смысл, который был вполне безвреден как для авторов, так и для аудитории. Штраус далее рассуждал об эзотерическом смысле, который он обнаружил в этих текстах, содержащих варианты простой идеи о том, что озвучивание философских истин не принесет пользы обществу и на самом деле опасно.

Лю удалось «натурализовать» эту методологию (то есть противопоставление эзотерического/экзотерического письма и чтения), обнаружив ее в знакомом ему китайском контексте. В «Луньюй» – «Суждениях и беседах» Конфуция, отмечал Лю, проводится различие между вэйянь (微言) и даи (大义), буквально «глубокими речами и большими смыслами», и вот взгляд Штрауса уже представляется вполне китайским⁴⁹. Кроме того, есть труды легиста Ли Сы, который в 213 году до н. э. осуждал «частное обучение» как опасное для государства, а это весьма штраусианский взгляд. Лю (и не он один) также утверждал, что на протяжении истории многие мыслители от политики и философии писали трактаты, одновременно раскрывая и скрывая свои взгляды⁵⁰. Что может быть очевиднее? Однако непосвященным может показаться крайне субъективным такой штраусианский подход, когда предпочтение отдается середине высказывания или абзаца в ущерб остальным частями, внимание фокусируется на одном слове, значимость которого преувеличивается, противоречия рассматриваются как ключи, а цитирование существующих научных работ в основном избегается⁵¹.

Решив искать эзотерические смыслы в античных произведениях, Гань, Лю и другие китайские штраусианцы начали трактовать классические западные тексты в поддержку определенных философских и политических позиций. Например, при обсуждении «Путеводителя растерянных» Маймонида Штраус утверждал, что Маймонид писал для двух аудиторий одновременно, чтобы избежать преследования. Далекая от Штрауса аудитория прочтет Маймонида как человека, пытающегося примирить аристотелизм с раввинистической иудейской теологией, предлагая рациональные объяснения религиозных явлений, – и решит, что философию можно примирить с религиозными откровениями. В интерпретации штраусианцев, однако, это лишь поверхностный, экзотерический смысл текста. Эзотерический же уровень служит множеству целей, включая самозащиту философов от возмездия общества; защиту общепринятых общественных ценностей от подрывного влияния философии; и философскую подготовку потенциальных читателей⁵². Они утверждают, что, поскольку философские истины дестабилизируют политический мир, который должен обеспечивать безопасность граждан на основе общих законов и обычаев (то, что Штраус называл номос), философ вынужден скрывать свой посыл – это стало темой рассуждений Штрауса о Платоне, Аристотеле и Ксенофонте, а также о более поздних философах⁵³. Согласно этим древним философам, непримиримость закона и философии, или практических ценностей и абстрактных размышлений, или общества и отдельного философа всегда таится в тексте – если его читать эзотерически⁵⁴. Тот факт, что конфуцианские вельможи традиционно были близки к власть имущим, несколько подрывает эту точку зрения, а может быть, и поддерживает ее. Возможно, они писали экзотерические тексты для императоров, а эзотерические знания оставляли при себе? На первый взгляд это кажется маловероятным, но всегда можно утверждать, что придворные хроники, которые они регулярно писали, открывали на что-то глаза их собратьям-конфуцианцам. Однако это уже совсем другой вопрос.

В действительности китайские штраусианцы не так много говорят об эзотерическом подходе в своей повестке. Все-таки, он предполагает субъективное вмешательство в текст – и риск получить то, что будет воспринято как личное мнение, противоречащее вечным истинам. Пожалуй, показательно, что Тао Ван (на момент написания своего эссе являвшийся научным сотрудником Центра американских политических исследований Гарвардского университета и преподавателем Фуданьского университета в Шанхае, а ныне – профессор исторического факультета Университета штата Айова) уклонялся от обсуждения эзотерического/экзотерического прочтения как инструмента китайских штраусианцев. Вместо этого Тао Ван утверждал, что популярность Штрауса обусловлена другими фундаментальными аспектами его философии, включая враждебность к «западному рационализму» (в очередной раз!), противопоставление древних и современных ценностей, а также новое китайское понимание пропасти между философией и политикой, ведь философские идеалы невозможно внедрить в политическую жизнь без катастроф, подобных той, что произошла в конце 1980-х годов. (Гань Ян и Лю Сяофэн тоже могли бы так сказать!) По словам Тао,

Если я правильно понимаю Тао, становится очевидно, что Штраус все-таки является националистическим политическим инструментом, поскольку интеллектуал, использующий его теорию, показывает правительству свою готовность держать рот на замке по определенным вопросам в интересах политической стабильности⁵⁶. Возможно, именно поэтому либеральные интеллектуалы, связанные с площадью Тяньаньмэнь, обратились к Штраусу после возвращения в Китай. Их шаг есть своего рода интеллектуальное подношение – не руководству, которому, возможно, нет дела до Штрауса, а политкорректным коллегам. Проблема с их лояльностью заключается в той интерпретационной кроличьей норе, которую она создает (как и «благородная ложь»!). Если вы одобряете эзотерическое прочтение, то не одобряете ли вы также эзотерическое прочтение собственных слов? Значит, вы передаете некое тайное послание, неугодное правительству? Если да, то какое? Сама идея о том, что интеллектуал должен писать уклончиво, конечно, имеет больше смысла в китайском контексте, чем в современном западном, ведь жесткие ограничения свободы слова («словопреступление», вэньцзыюй) в периоды династий Мин и Цин и в годы маоизма прочно вошли в историческую память этой культуры.

Что стоит на кону в этом споре для запада? Во-первых, Лю и Гань давно являются видными мыслителями в Китае, и их выбор Штрауса⁵⁷ может кое-что рассказать нам о современной китайской культуре, поскольку, как мы уже видели, и как говорит Кай Маршаль, «взаимосвязь Китая и штраусианства ‹…› не является чисто научной или академической; в дестабилизирующем контексте социальной и культурной глобализации оно подталкивается все более политической динамикой, в особенности стремлением к новой “укорененности в почве” (Bodenstandigkeit) китайской культуры»⁵⁸. Авторы Гудянь Яньцзю, возможно, не привлекают к себе большого внимания, но Лю, Гань и другие видные китайские штраусианцы – привлекают, и они используют свои экзотерические трактовки (среди прочего) для восхваления китайского правительства, при этом оставляя Лео Штрауса далеко позади, но все же заставляя задуматься, что именно они хотят сказать⁵⁹.