Порочное влечение (ЛП) - Джессинжер Джей Ти - Страница 20

Мой голос звучит хрипло и неуверенно, когда я отвечаю.

— Я не знаю, смогу ли я провести только одну ночь.

Она нежно говорит: — Не обижайся на меня сейчас, морпех, но сделка есть сделка, — и целует меня.

Я провожу открытой ладонью вверх по ее бедру, далее по грудной клетке и по груди, пока не сжимаю ее подбородок в своей руке. Другой рукой я зарываюсь в ее волосы. Мы целуемся глубоко, но не торопясь, наслаждаясь этим, наши дыхания становятся ритмичными, наши тела сливаются воедино. Она слегка двигает бедрами, и я стону, чувствуя, как внутри меня разгорается страсть.

— Может быть, это мне следует запретить тебе кончать, — дразнит она, отстраняясь с мягким, довольным смехом.

— Ты можешь приказать мне сделать что угодно, и я сделаю.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить, – откровенное признание, которое становится еще более явным из-за тихой горячности, с которой оно произнесено. Нежная улыбка Табби медленно угасает. Мы смотрим друг на друга, и этот момент длится дольше, чем нужно, чтобы отступить, дольше, чем нужно, чтобы сгладить ситуацию натянутым смехом, за которым мы могли бы спрятаться и сказать себе, что это ничего не значит, что это всего лишь украденный момент, который скоро забудется с первыми лучами солнца.

— Тогда делай что угодно, — шепчет она, удерживая мой взгляд. — Делай всё.

Я чувствую себя так, словно в моей груди вспорхнула стая птиц. Чтобы отвлечь себя от неминуемой возможности того, что я открою рот и произнесу эту правдивую, но совершенно обескураживающую фразу, я провожу рукой по ее телу и погружаю пальцы в горячее лоно между ее ног.

— Мокрая, — рычу я, когда Табби выгибается, задыхаясь, ее глаза расширились. Когда я провожу пальцами вверх и глажу ими ее набухший клитор, она стонет.

Это разрушает чары, под которыми я нахожусь. Ее стон ровно за две секунды превращает меня из падающего в обморок Ромео в рычащего пещерного человека.

— Тебе нельзя кончать — приказываю я, скольжу вниз по всей длине ее тела, большими пальцами раздвигаю ее киску так, что обнажается блестящий розовый бугорок наверху, и прижимаюсь к нему ртом.

Я сосу. Жадно.

Табби приподнимается над кроватью. Я прижимаю ее бедра к покрывалу и удерживаю в таком положении, поглаживая языком, посасывая, наслаждаясь процессом и совершенно не заботясь о том, насколько это похотливо и громко звучит в тишине комнаты. Табби сжимает покрывало в кулаках. Все ее тело дрожит под моими руками.

Когда я чувствую, что ее наслаждение достигло пика, когда вижу, что ее мозг напряжен, я поднимаю голову и говорю: — Цветы, Табита, — а затем возвращаюсь к посасыванию.

Она делает долгий прерывистый вдох.

— Girassol¹⁰, — шепчет она.

Я понятия не имею, что это значит, и мне всё равно. Здесь, в самой ее сути, она не сладкая, соленая, терпкая и немного похожа на океан или на траву. Траву, пропитанную крэк-кокаином. Это чертовски опьяняет. Я слышу, как глубоко в горле у меня раздаются звериные звуки, словно медведь, погрузившийся в соты по шею.

Легкая дрожь пробегает по ее телу.

— Tulipa¹¹.

Внезапная ослепительная вспышка молнии освещает комнату. Свет мигает, грохот раскатывается по стенам. Я ввожу в нее палец, чувствую, как напрягаются ее мышцы, и добавляю второй палец.

— Orquídea¹².

Я легонько тяну зубами за маленькую серебряную серьгу на ее клиторе, погружая пальцы глубже в ее лоно, и сразу же получаю в ответ приятную волну, исходящую от ее бедер, и долгий, низкий стон.

— Íris, jacinto, ervilha doce¹³, — Табби задыхается, извиваясь.

— Не надо. Кончать.

Она издает тихий, умоляющий звук, ее губы плотно сжаты, грудь поднимается и опускается, таз изгибается в такт движениям моего языка.

Мне приходится сдерживаться изо всех сил, чтобы не сесть и не погрузить свой пульсирующий член в ее восхитительную киску на всю длину и не начать трахать ее. Я на грани собственного самообладания, наблюдая, как она разваливается на части, ошеломленный ее красотой, смелостью и силой того, как сильно я ее хочу.

Как же сильно я ее хочу.

Ты моя, хочу сказать я, но не могу, потому что это не так.

Я не спеша сосу ее клитор, поднимаю обе руки и крепко сжимаю соски.

— Коннор, — говорит Табби, напрягаясь.

— Да, милая, — шепчу я, наблюдая за ее лицом. Я возвращаюсь к посасыванию.

Она снова произносит мое имя, но звук обрывается на полуслове, когда она вскрикивает. Ее тело напряжено, как струна пианино, руки раскинуты в стороны и всё еще запутаны в куртке.

В конвульсиях, сотрясающих кровать, она кончает мне в рот.

Гремит гром. Сверкает молния. Первые капли дождя начинают тихую барабанную дробь по крыше.

И впервые в своей взрослой жизни я открываю для себя истинное значение слова тоска.

Это – этот момент, это чувство – всё, чего я не осознавал, чего хотел или чего мне не хватало. И осознание того, что именно этого Табби не хочет, причиняет еще большую боль.

По крайней мере, она не хочет дольше, чем на одну ночь.

Табита тихо повторяет: — О Боже, о Боже, о Боже, — всё еще прижимаясь к моему рту, ее пятки впиваются в матрас, руки сжимают покрывало в кулаки, и я больше не могу ждать.

— Мне нужно быть внутри тебя, — говорю я хриплым от желания голосом. Когда она шепчет: — Поторопись, — продолжая двигать бедрами. Я не медлю.

Мой бумажник на тумбочке рядом с кроватью. Я тянусь за ним, нащупываю презерватив и отбрасываю бумажник в сторону. Молниеносно раскатываю презерватив по своему набухшему, ноющему члену. Затем сжимаю его в кулаке, притягиваю Табби к себе, другой рукой обхватывая ее бедро, и просовываю головку между ее влажных складок.

Я опираюсь рукой о матрас рядом с ней. Застонав, она приподнимает бедра, отрывая ягодицы от кровати, хватает меня за задницу обеими руками и втягивает меня в себя. Глубоко.

Скользкий, тугой жар, все еще ритмичные спазмы – я ничего не могу с собой поделать. Из моего горла вырывается громкий, прерывистый стон.

Мы остаемся сцепленными вот так, кажется, целую вечность, подвешенные, неподвижные, пока, наконец, пульсация внутри ее киски не замедляется до остановки, и она откидывается на кровать, увлекая меня за собой.

Я меняю позу, чтобы мне было удобнее прижиматься к ней и находиться внутри нее, убираю волосы с ее влажного лба и целую ее глубоко и проникновенно. Когда я отстраняюсь, Табби смотрит на меня сквозь ресницы.

— Ой, — бормочет она, застенчиво улыбаясь.

Я так чертовски беспомощен и очарован, что с таким же успехом мог бы привязать к спине веревки с двумя ручками, отдать их ей и позволить заставить меня танцевать.

— Ну как? — спрашиваю я.

Ее застенчивая улыбка приобретает оттенок игривости.

— Ммм. Обычно я не целую и не рассказываю. Извини.

— Но для меня ты сделаешь исключение.

Великолепная, растрепанная, раскрасневшаяся Табби говорит: — Хорошо. Для тебя я сделаю исключение. — Она смотрит мне прямо в глаза. Затем тихо добавляет: — Это было приемлемо. Спасибо за службу, солдат.

Я усмехаюсь.

— Приемлемо, говоришь? — Сгибаясь в поясе, я медленно двигаюсь по кругу, чувствуя, как маленькая металлическая серьга упирается прямо в то место, где соединяются наши тела.

Ее веки трепещут, пальцы, всё еще впивающиеся в плоть моей задницы, подергиваются.

— Так очень, очень приемлемо, — выдыхает Табби, изгибаясь.

Наблюдая за ее реакцией, мне хочется большего. Я провожу рукой по ее бедру, чувствуя, как под ней напрягаются ее мышцы, и подтягиваю ее ногу так, чтобы она обхватила меня за талию. Это меняет угол между нами, слегка раскрывая ее и позволяя мне проникнуть глубже. Я двигаюсь вперед и назад, затем снова вперед, поражаясь тому, что она позволяет мне это, и желая, чтобы это никогда не заканчивалось.

Табби, так прекрасно реагирующая на меня, обхватывает меня другой ногой за талию и покачивает бедрами.