Выбери любимый жанр

Под сенью креста унии - Черносвитов Владимир Михайлович - Страница 1


Изменить размер шрифта:

1

В. Черносвитов

Под сенью креста унии

Было ещё прохладно. С востока гора розовела, встретив первые солнечные лучи. На западном же склоне, в густых кронах деревьев, ещё таились утренние сумерки.

В небольшом парке дорога разбежалась в разные стороны небольшими аллейками. Выбрав одну из них, Захаров уверенно пошёл дальше, в гору, и вскоре очутился на ровной, как биллиард, и такой же зелёной поляне, обрамлённой кустами.

– Ишь ты, как красиво! – окинув взглядом поляну, удивился сопровождавший Захарова солдат Соболь – коренастый, мускулистый, добродушнейший сибиряк.

Захаров и Соболь пересекли поляну и у подножия земляного конуса наткнулись на развалины древней каменной стены с бойницами и чуть дальше – на серого каменного льва, сидящего на таком же сером квадратном постаменте. Передними лапами лев держал щит, на котором едва сохранился высеченный когда-то герб. Сам лев выглядел не лучше: камень источен ветрами и дождями, линии давно потеряли чёткость, а пальцы на лапах, левое ухо и ноздри были вовсе отбиты.

Захаров и Соболь долго разглядывали льва и развалины стены.

– А где же Высокая Крепость, товарищ капитан? – спросил, не сдержав любопытства, Соболь.

– Вот это она и есть. Вернее – то, что от неё сохранилось, – ответил Захаров и рассмеялся, прочитав на лице солдата откровенное удивление и разочарование.

Карабкаясь по крутизне, они отправились на вершину конуса и вскоре очутились на «пятачке» – маленькой круглой площадке, похожей на цирковую арену.

– Смотрите, Соболь! – указал Захаров.

Перед ним, далеко внизу, раскинулся большой старинный украинский город. В этот ранний час он ещё не был отчётливо виден: его кварталы, парки и бульвары затянуты утренним туманом, который лениво и вязко стлался, скрадывая очертания домов и улиц. Отсюда, с уже озарённой солнцем вершины, эти медлительные свинцово-серые клубы в первый момент казались мрачными, но вот солнце приподнялось из-за Высокой Крепости, и в его луче ярко вспыхнул алый флаг. Большое красное полотнище, два дня назад установленное на башне ратуши руками советских солдат, гордо развевалось над освобождённым городом. И как бы развеянный шёлковым полымем, туман немощно поблёк, заметался и растаял – глазам Захарова и Соболя открылась чёткая, красивая и светлая панорама города.

Казалось, не солнце, а флаг бросил на город свои лучи и, разогнав хмарь, раззолотил улицы, дома и парки весёлой позолотой июльского утра.

Картина эта представилась Захарову почти символической: вот так же, как этот только что рассеявшийся туман, город ещё окутывала неизвестность, – ещё не выяснено настоящее имя того или иного жителя, не установлено пока, почему не удрал с фашистами В., а удрал Б., и удрал ли он действительно или живёт где-нибудь в самом центре под иным именем. Ещё липла в укромных уголках города, как вот эти клочья тумана, разная дрянь, ещё в радостно улыбающейся праздничной толпе нет-нет да и вспыхивали из-за чьей-нибудь спины горячей ненавистью чьи-то злобные, колючие глаза, ещё раздавались в сумерках одиночные выстрелы из-за угла. Но уже третий день полыхал над городской ратушей алый флаг освобождения, и с каждым его трепыханием рассеивались и таяли клочья гнилого тумана диверсий, шпионажа и террора.

Ещё грохочут по пути на запад освободившие город советские танки, не сегодня-завтра двинутся в дальнюю дорогу и Захаров с Соболем, но, стоя здесь, на этой горе, они уже видят тот близкий день, когда народ выдернет из своего тела последнего клеща, вооружённого ножом и свастикой, и будет радостно, спокойно трудиться и жить.

Захаров, сняв с головы фуражку, расстегнул гимнастёрку и повернулся лицом к солнцу. Взгляд офицера остановился на ближайших холмах, а мысли перешагнули через них и ушли далеко на северо-восток – туда, откуда началась военная дорога Захарова.

Июль… Солнце… Желтоватые холмы выравниваются под затуманенным взглядом Захарова, сереют, превращаются в горячий мягкий асфальт, по которому печатают тяжёлый шаг солдатские ботинки, – в этот самый день, получив диплом об окончании юридического факультета, Захаров отдал его на сохранение матери и рядовым добровольцем вышел из родной Москвы навстречу врагу…

Июль… Горькой полынью дышит выжженная солнцем степь, мощно и гордо несёт свои воды мать русских рек, сурово высится на её крутом берегу легендарная твердыня… Командование, дознавшись о скрытом дипломе, не внимая мольбам, строго приказывает старшему сержанту передать взвод, а самому отправиться в военно-учебное заведение…

Июль… Офицер – военный следователь мчит «на перекладных» по фронтовым дорогам, следуя по назначению. Остаётся позади горящий Старый Оскол, промелькнули Обоянь, Ржава и по вехам сотен обугленных «тигров» и «фердинандов» офицер въезжает в грохочущий боем Белгород…

И вот снова июль, и перед Захаровым расстилается освобождённый Галичин – город, которого следователь никогда не видел, но который был ему таким же родным, как и все пройденные…

Захаров повернулся и стал вглядываться туда, куда ещё предстояло идти. В ту же сторону пристально смотрел и Соболь. Обняв солдата за плечо, Захаров протянул руку с тонкими длинными пальцами.

– А вот там, Соболь, за теми высотками, кончается земля русская…

Покинув Высокую Крепость, Захаров и Соболь спустились в город и нарочно пошли через площадь Рынок. В центре её массивным каре выстроилась городская ратуша, увенчанная по фасаду высокой четырёхугольной башней, на которой полыхал алый флаг. Арку главного входа в ратушу охраняли близнецы-львы, сидящие со щитом в лапах: точно такие же, как и тот, что стоял на вечном посту над городом, только помоложе. Перед ратушей толпился народ. Запрокинув голову, люди часами любовались флагом. Одни уходили, другие приходили, – и так вот уже третий день.

Захаров и Соболь прошли мимо кафедрального собора греко-католической унии. Прямо у панели, в каменных нишах, покоилось изваяние усопшего Христа, дабы верующие могли прикладываться к нему на ходу. В этом особенно усердствовали всевозможные старушки – каменный Христос лежал весь обмусоленный и усыпанный цветами бессмертника.

– И куда только санинспекция смотрит! – наивно возмутился Соболь. – У нас кержаки уже на что народ-кремень, а и то давно от такого дела отстали.

– А у вас, Соболь, Советская власть сколько лет?.. Вот то-то же! А здесь всего год, да и то ещё до оккупации.

Капитан и солдат пересекли улицу Легионов и вошли в гостиницу, занятую штабом их соединения. В комнате дежурного, в своём отделе, Захаров застал двух сослуживцев – капитана Михеева и лейтенанта Зернова. Закадычные друзья, как всегда, горячо спорили, что, впрочем, являлось чуть ли не основой их дружбы.

– Тш-ш!.. А поспокойнее можно? – засмеялся Захаров. – Накурили, черти! О чём спор? – поинтересовался капитан, распахивая настежь оконные рамы.

– О чём? Вот скажи: допускаешь ли ты такое уголовное преступление, которое не могло бы быть расследовано советскими криминалистами?

– Конечно, нет. Советский уголовный процесс вообще исключает дела, не поддающиеся расследованию.

– Ну вот, пожалуйста! – победно взглянул на Зернова Михеев.

– Да принципиально я и не спорю, но вот практически…

– Ну-у, совсем заехал! – безнадёжно махнул рукой Михеев.

Сидя на подоконнике и покачивая ногой, Захаров улыбался.

Вдосталь позабавясь, он пожал плечами:

– А вообще-то, друзья, сказать по-честному, оба вы несёте ахинею: один выдумывает нереальные, оторванные от жизни, действительности, времени и места примеры, а другой, вместо того, чтобы идти завтракать, оспаривает их. Вы вот тут лясы точите, а мы с Соболем уже на Высокую Крепость сходили. Ох, и красиво же, братцы! Весь Галичин как на ладони! Ну, пошли, я проголодался…

Позавтракав, офицеры вышли на длинный – через весь фасад гостиницы – балкон и закурили. Но не успели Михеев с Зерновым найти новую тему для своего спора, как из окна высунулся дежурный:

1
Перейти на страницу:
Мир литературы